Игры в личную жизнь - Галина Романова

– Приехали, Сашка-букашка, – произнес Лукашин, как мне показалось, с огромным облегчением. – Поживешь пока здесь.

– Пока? Как это?

Я с тайным опасением оглядывала все вокруг, и увиденное, если честно, меня не порадовало. Кругом сплошные заросли, заросли, заросли... Рябина, тополь вперемешку с американским кленом. Нагромождение каких-то колючих даже на вид кустарников. Буйство крапивы с северной стороны дома. Ни тебе асфальтированных дорожек, ни клумб, да какие там дорожки, если тропинки казались давно нехожеными.

Дом был заброшенным... Поняв это минут через пять после того, как мы с Васькой вышли из машины, я заволновалась. Зачем он привез меня сюда? Что я забыла в этом богом покинутом районе на Нагорной улице, которую не позволялось посещать в моем далеком детстве ни одной добропорядочной девочке? Если он считает, что в центре города в респектабельном ресторане мне опасно находиться, то кто защитит меня здесь?

– Ты будешь под охраной, – прочел мои мысли Лукашин и, мягко взяв под руку, повел к крыльцу, на которое и ступать-то было страшно. – Здесь тебя никто не будет искать. А в городе... Ты сама знаешь...

– О чем? – Я сконцентрировалась на том, чтобы суметь перемахнуть через вторую провалившуюся ступеньку и ступить сразу на четвертую, поскольку третья выглядела чуть лучше второй. Когда у меня все это получилось, я повторила: – О чем я знаю?

– Гошку убили в центре города, в многоквартирном доме, и никто ничего не слышал и не видел. А здесь...

– А здесь если меня убьют, услышат? – попыталась было я пошутить и от того, в какую гулкую пустоту ушли мои слова, аж передернулась. – Что происходит, Лукашин? Может быть, ты мне объяснишь? Зачем ты привез меня сюда? Чей это дом?

– Мой... Я здесь живу... – туманно пояснил мне мой друг детства, совсем не подозревая, что на предмет его жилищной устроенности меня заблаговременно просветил полковник.

Хотя как знать, кто из них врет, а кто говорит правду?..

И я пошла за Лукашиным в гулкую, пахнувшую мышами и плесенью пустоту дома. Нырнула в темные сенцы, как в омут головой. Потом сделала три неверных шага. Остановилась, вслушиваясь в опасную темноту и в стук собственного, словно взбесившегося, сердца. Потом тихо позвала:

– Лукашин, ты где?

Больше всего я боялась сейчас услышать в ответ тишину. Я едва не завизжала в повисшую трехсекундную паузу, последовавшую за моим вопросом. А когда он весело хохотнул мне в самое ухо: «Здесь я, девочка, ну чего ты...», я чуть не разревелась от радости.

Нашарив в темноте его руку, я провела по мягкой ткани рукава ладонью. Зацепилась за воротник его пиджака, притянула к себе и, облегченно всхлипнув, тесно прижалась к нему.

Мне плевать было, как он это расценит. Плевать было на то, что Лукашин тут же воспользовался ситуацией и облапил меня всю, притиснул к себе, замурлыкал что-то на ухо. Я даже не думала в тот момент, что последует за этой импровизированной прелюдией. Он был рядом... Он был живой и надежный, как скала... И это было важно для меня сейчас...

– Сашка-букашка, девочка, – жарко зашептал мне на ухо Лукашин, аккуратно устраивая свои огромные лапищи пониже моей поясницы и прижимая меня к себе все теснее и теснее. – Я ведь люблю тебя всю свою жизнь! Неужели это ты, девочка...

Он что-то говорил еще, долго и путано, что – я не слышала.

Как не слышала полковника сегодняшним днем в душном, заросшем бурьяном проулке, который пролегал между гаражными стенами, так не слышала и Лукашина. Только сейчас на меня напала глухота совсем другого рода. Сейчас это не был страх перед нежеланием что-то менять в своей жизни. Сейчас это был мучительный процесс раздумий, который был разбужен все тем же страхом перед неизвестностью, в роли которой выступала жуткая чернота заброшенного дома.

Никогда прежде мой мозг не работал с такой продуктивностью. Он отшелушивал ненужное и суммировал то, что вдруг стало важным для меня. Масса разрозненной информации, казавшаяся мне прежде подозрительной и не очень, мгновенно систематизировалась, и всему вдруг разом нашлось объяснение. Недоставало всего какой-то пары звеньев, чтобы окончательно удостовериться в виновности одних и полной непричастности других. Где бы их только взять, эти звенья...

– Васька, ты меня сейчас совсем задушишь, – сдавленно прошептала я, переступив с ноги на ногу. – К тому же, мне кажется, в твоих старых половицах у меня застрял каблук, и стоять мне совсем неудобно. И чем это пахнет? У тебя что здесь – ферма по разведению мышей?

Он выдохнул так шумно и так разочарованно, что мне отчасти сделалось даже жаль его. Но останавливаться я не собиралась.

– Кошмар какой-то, – я со свистом втянула в себя воздух. – Не-ет, Васька, это не мыши... Это что-то еще.

– Клопы, ёлки! Нет, Сашка-букашка, ты все опять испортила. Вот стоит тебе только открыть рот, как ты все портишь! – Он сердито выругался давно забытым: «Блин, на фиг», потом достаточно ощутимо шлепнул меня по тому месту, которого только что настойчиво и нежно касался, и пробурчал недовольно, нашаривая выключатель на стене и включая свет: – Пошли, что ли, в дом...

То, что именовалось им как домом, мне не понравилось. В окна первого этажа были вставлены рамы, которые не имели ни ручек, ни шпингалетов. То есть они совершенно не имели створок и не открывались. На первом этаже была всего одна огромная, почти пустая комната, именуемая столовой. Небольшая, но на удивление опрятная кухня. И чулан, на дверь которого был навешен пудовый замок. Отчего-то этот замок мне мгновенно не понравился. Зачем навешивать на дверь чулана замок, если сам дом не запирался? Я точно помнила, что Лукашин толкнул входную дверь, не совершив прежде никаких манипуляций с ключами. Странно? Более чем...

Второй этаж был более благоустроенным и включал в себя две спальни с душевыми. Комнату для гостей с паркетным полом, что показалось мне удивительным, если учесть, что в остальных комнатах полы были дощатыми и не застелены коврами. Ковер имелся лишь в одной спальне.

– Жить будешь здесь, – Лукашин ввел меня как раз в ту спальню, где на полу был ворсистый ковер. – Тут удобно...

Спорить я не стала, а постаралась оглядеться как следует.

Кровать, застеленная гобеленовым покрывалом. Точно таким же, на котором мы загорали под яблоней в Голощихине. Я даже опасливо оглянулась на Лукашина. Уж не из теткиного ли дома он спер его? Но тот, посвистывая, ходил вдоль огромного окна и на мое изумление не обращал внимания. Пара стульев вдоль стены, которая была общей с душевой конурой. Тумбочка с зеркалом, висящим чуть кривовато над ней. Вот, пожалуй, и все, что было в спальне, которую мне милостиво выделил мой друг детства. А, да, чуть не забыла вторично упомянуть! Ковер! Он был великолепным и, по всей видимости, очень дорогим. И как мне показалось, постелен здесь был совсем недавно. Что же это получается? Васька заранее знал, что предоставит мне эти апартаменты, или держал их на всякий пожарный случай? Странно все как-то... А тут еще дурацкий замок на дверце чулана мне покоя не дает. И еще кое-что, о чем мне даже страшно думать, но думать-то все равно рано или поздно придется.

Нет, лучше об этом чуть попозже. Когда Васьки не окажется рядом. А то выдам себя чем-нибудь ненароком, тут же обо всех моих подозрениях догадается...

– Ковер только сегодня утром постелил, – горделиво пробормотал Лукашин, и я мысленно чертыхнулась: вот ведь черт, какой проницательный, попробуй тут при нем поразмыслить. – За остальное извини, не успел. Да, думаю, надолго ты тут не останешься. Как только опасность минует, мы перевезем тебя в другое... более достойное место...

– На кладбище, что ли? – попыталась было я пошутить и вторично испугалась тому, как провалились в пустоту мои слова.

Лукашин промолчал, что-то выглядывая в черном квадрате незашторенного окна. Я вглядывалась в его напряженную спину и тоже молчала. То, что он никак не отреагировал на мои слова, могло говорить о многом, а могло не говорить и ни о чем. Он мог просто пропустить их мимо ушей, как много раз бывало прежде. А мог просто не счесть нужным мне отвечать, находя мою шутку глупой и неуместной.

– Сашка, – позвал он меня вдруг тихим, каким-то непривычно сдавленным голосом. – Обещай мне одну вещь... пожалуйста...

Господи, это еще что такое? Просьбы от Лукашина было слышать столь же непривычно, как и его признание в собственной слабости, а такого на моей памяти не случалось никогда. А тут еще и «пожалуйста»! Он же таких слов прежде вообще не знал. Заинтересовавшись, я пробормотала:

– Давай, Лукашин, валяй!

Пока он собирался с духом, я скинула туфли на шпильках и, с наслаждением погрузив ступни ног в мягкий ворс ковра, прошлась по спальне. Потом присела на краешек кровати и чуть подпрыгнула на ней. Поверхность подо мной пошла волнами. Ничего себе! Матрац, наполненный водой! Это тебе не деревенская перина под старым покрывалом. Это стопроцентный комфорт, пусть опять же и под старым покрывалом...