Девушка, не умеющая ненавидеть - Анна Данилова

Коврик был желтоватый, мягкий, с розовыми узорами.

Что я делаю в этом доме? Как здесь оказалась? Что вообще со мной?

Я поднялась и, пошатываясь, добрела до первой двери, заглянула в комнату. Ну, да, это была гостиная, та самая гостиная, где мы собирались иногда с нашими друзьями, чтобы посидеть вместе, поужинать, поиграть в карты. Темно-зеленые шторы, заиндевевшее окно, за которым голубые, припорошенные снегом ели. Сумерки. И очень тихо.

В центре, рядом с ножками стола, на паркете лежало тело. Женщина в темных брюках и белом свитере, окрашенном в области груди, из которой торчал нож, алой кровью. Картинка из фильма ужасов. Если бы не лицо. Лицо, которое преследовало меня с тех самых пор, как я увидела ее, катающуюся на качелях, на мониторе его компьютера.

Странным было то, что на мне почему-то оказалась пижама, а сверху наброшен халат. Он распахнулся, и мне было холодно. Я посмотрела и увидела, что и моя пижама, полудетская, в розовых слониках, и мой темно-зеленый халат тоже забрызганы кровью. Эта подсыхающая кровь холодила мою кожу и делала мое пребывание в этой комнате невыносимым, нереальным.

Тамара была отвратительно мертва. И даже мертвая она вызывала во мне панический ужас. Словно в любую минуту могла подняться и походкой зомби из компьютерных игр, как слепая, выставив перед собой руки с растопыренными пальцами, направиться в мою сторону.

Я не помнила, как такое могло получиться, что я все-таки привела свой приговор в исполнение. Уравновесила мои страдания с ее страданиями.

Тишина ломила уши. Казалось, стены дома сдавливают меня и мешают дышать. А еще очень сильно болела голова.

И тут я вдруг вспомнила, бросив взгляд в окно, как бежала сюда, на горящие окна, в надежде встретить Гришу.

Точно! Он же напоил меня чаем! С малиной! Вот откуда этот сладкий малиновый вкус.

– Гриша! – крикнула я что было сил и развернулась, чтобы выбежать из гостиной, переполненной смертью. И тотчас застыла, пораженная тем, что увидела. По левую сторону от двери, прислонившись к стене, сидел, опустив голову, он. Мой Гриша. Горло у него было перерезано, его светлый свитер стал красным от крови.

Мне стало нечем дышать, я закрыла лицо ладонями и закричала так сильно, как только могла. О чем был этот крик? Это была моя боль. Боль той распирающей меня пустоты одиночества, что не смог заполнить ни один мужчина в моей жизни, кроме единственного, никогда не принадлежавшего мне. И даже сейчас, когда он находился совсем рядом со мной, он принадлежал ей, женщине, по воле случая рожденной моей матерью. Только и было у нас с ней общего – утроба нашей непутевой и эгоистичной матери. Все!

Я повернулась и снова увидела ее. Значит, я все-таки сделала это. Мама Клава не успела, убитая перитонитом, а я, значит, смогла это сделать. В сущности, это было единственно правильное решение. И не надо мне было придумывать и организовывать этот сложнейший в исполнении план с тюрьмой, надо было покончить с этой хищницей сразу, как только мне стало известно об ее связи с Гришей.

Это Вик спутал мне все карты. Сказал, что мои эмоции выдадут меня, что я не смогу лишить ее жизни, не оставив следа. Что это очень трудно. А сам он не хотел впутываться в это дело. Вот так и родилась идея посадить Тому в тюрьму. Я была уверена, что за то время, что она там пробудет, я сумею приручить Гришу к себе, что мы с ним к моменту освобождения Тамары уже будем вместе. Но я просчиталась. Хотя мне многого удалось достигнуть. Одно то, что я с помощью нехитрых трюков с фотографиями, расставленными в моем доме, заставила ее поверить в то, что Гриша – мой муж и отец моих сыновей.

Ее глаза, наполненные удивлением, ужасом и страхом в тот момент, когда я вызвала полицию и сдала ее как грабительницу, – часто снились мне…

Ну все. Теперь-то все кончено. Ее нет.

Вот только я ничего не помню. Как все произошло?

Итак. Я пришла сюда, Гриша напоил меня чаем с малиной. Что было потом? А потом, я думаю, случилось то, чего я так ждала и боялась. В Чиверово приехала Тамара. По мою душу. Зашла в мой дом, я же оставила его открытым, а меня там нет. Уж не знаю, с чем она приехала, чего хотела. Поговорить? Отомстить? Убить? Увидеть Григория?

Возможно, она уже узнала, что Григорий мне не муж, а просто сосед. Увидела горящие окна в его доме, вошла…

Боже, ну, конечно! Я вдруг все вспомнила! Я же в очередной раз призналась Грише в любви… Он позволил мне сесть к нему на колени. Возможно, мы целовались… Или… Память снова захлопнулась, как черный ящик. Я даже потрясла головой, словно это могло помочь активизироваться моим мозгам.

В любом случае в этом доме произошло страшное. Кто-то из нас не выдержал. Кто набросился первый? Я? Или Тома? Думаю, что она. Копила в себе желание мести, а когда увидела меня, дала волю своим чувствам, схватила нож. Набросилась на меня. Я вывернула ее руку, нож выпал, я нагнулась за ним, Тома схватила меня за волосы… Может, от этого так болит голова?

А что в это время делал Гриша?

Мой мозг отказывался воспринимать его смерть. Он не мог умереть. Все это – другое измерение, даже не сон, а словно… предупреждение. Я сейчас проснусь, и окажется, что окна в соболевском доме не горят, и я дома. И Гриши не было! Денис с мальчиками уехали, а я снова уснула. В пижаме и халате.

Я опустилась на колени перед моим мертвым возлюбленным. И заскулила. Я вдруг представила себя собакой. Потом завыла. Закричала, пока не сорвала себе голос.

Но я так и не проснулась.

…Вероятно, Гриша бросился нас разнимать. Кто-то из нас – я или Тома – размахивал ножом, нанес ему смертельную рану… Ну, а после я убила ее.

Память, добрая и ласковая, заблокировала мое прошлое, как сейф. Чтобы я ничего не помнила. Не переживала вновь и вновь весь этот кошмар. Пусть я не помню. Зато остатки разума подсказывают мне, что только я виновна в этих двух смертях. И мне надо бежать. Я все равно уже им ничем не помогу. Все кончено. Мне нужо позаботиться о себе, о моей семье, о Денисе.

Я вскочила, кинулась на кухню, схватила полотенце (бросила взгляд на стол, чашка с остатками чая убедила меня в том, что часть из своего утреннего прошлого я все-таки запомнила верно) и принялась вытирать все предметы, ручки дверей, где могли остаться отпечатки моих пальцев. Затем я забрала и чашку, сунула в карман халата.

Когда я вышла на крыльцо, на улице уже стемнело. В окнах моего дома зажегся свет.

Как мне вернуться домой, чтобы никто из моих домашних не увидел кровь на одежде? Что я им скажу? Нет, об этом и думать нечего! Я должна переодеться. Но как? Во что? Вернуться в дом Гриши и попытаться найти там хоть какую-то одежду? Чьи-то старые джинсы, свитер?

Я повернула обратно, вошла в дом. Не чувствуя ног, миновала коридор, вошла в спальню, где когда-то спали в обнимку Гриша с Лидой (еще одно измерение, еще одна нелепость!). Мне нужен был шкаф с одеждой.

Я готова была уже открыть дверку шкафа, как сердце мое забилось, словно в предсмертной агонии: я услышала шум подъезжающей машины, затем как-то очень быстро захлопали двери, послышался топот ног…

В спальню ворвался человек в куртке, румяный, с серьезным и каким-то очень казенным каменным лицом.

– Ни с места! – прогремел он.

Послышались крики из той самой гостиной, где я оставила все свои мечты и надежды, провалившиеся в зияющую рану на горле моего любимого: люди, неизвестно откуда узнавшие об убийстве, обнаружили тела…

– В чем, собственно, дело? – спросила я человека с казенным лицом и, услышав свой голос, не узнала его.

– Вы подозреваетесь в убийстве гражданки Осиповой Тамары Александровны и гражданина Соболева Григория Яковлевича.

Произнесенные слова никак не хотели проникать в мое сознание. Они зависли в плотном и сухом воздухе протопленного дома.

– Я соседка, – твердила я, когда, подталкиваемая в спину, шла к выходу. – Мне холодно, мне очень холодно. Позвольте мне зайти домой и хотя бы переодеться…

Они со мной не церемонились. Но я стояла на своем, пыталась им доказать, что живу в доме напротив, что меня там ждут муж и мои мальчики. Я так кричала, находясь уже на крыльце дома, что главный из них, оценив, вероятно, мой прикид, решил проверить на всякий случай, может, я говорю правду. И привел меня к моему дому, предварительно надев на меня наручники.

– Моего мужа зовут Денис. Вы не представляете себе, как он испугается, увидев меня в таком виде… А дети? Они не должны это видеть. Я просто перепачкалась в крови, когда пыталась нащупать пульс, помочь… Это же мои соседи! Их здесь давно не было, а тут я подхожу к окну и вижу, что они приехали, в окнах горит свет… Я выбежала в халате, в чем была, я обрадовалась, открыла дверь, вошла… Окликнула их…