Идентичность Лауры - Маркович Ольга Владимировна

— Где она? — первое, что он выдал.

Я говорю:

— Да, видно, не здесь.

Эл остановил взгляд на изголовье кровати и одиноко висящих наручниках с расстегнутым браслетом. Опустил голову.

— Что мы теперь будем делать? — спросил он.

— Да не ссы, никуда Джесс не денется. Побродит и вернется.

— А если с ней что-то случится?

— Слушай, ну если б с ней могло что-то плохое произойти, оно б произошло уже сотню раз.

— Зря мы ее пристегнули. Теперь мы для нее враги и мучители. — Эл сокрушенно покачал головой. Его щеки, вечно сложенные гармошкой от не покидающей лица глуповатой улыбки, задрожали, как приспущенное с флагштока знамя.

— Прекрати, это же Джесс. Она постоянно приключений на задницу ищет. Сам знаешь, что завтра она будет здесь.

— Завтра — наверное. Если сегодня обойдется. — Эл встал. — Пойду в нашу с Труди комнату. Вдруг она там.

— Такое возможно, — кивнул я. Но надежды на Труди в данном случае было мало.

Когда день начал клониться к закату, мне стало не по себе. Я думал, Джесс объявится в обед или около того. Но ее не было. С утра мы с Элом заходили в бар. Видели этого хмыренка Рамзи. Он сказал, что Джесс не у него, и, судя по удивленным глазкам, не соврал.

В общем, в пятом часу я решил проехаться, поискать ее. Чтобы отвлечься и немного успокоиться. Уже на выходе из дома я столкнулся с Элом. Он брел по саду, глядя под ноги то ли из страха наступить на змею, то ли от навалившегося на него отчаяния. Эл всегда брал на себя больше ответственности, чем следовало.

— Эй, ты чего? — выкрикнул я.

Эл поднял голову и, кажется, только тогда заметил меня на тропинке. Я двигался ему навстречу, неся под мышкой мотоциклетный шлем.

— Ходил по городу. Искал ее, — ответил он тихо.

— И что? — Было ясно, что никого он не нашел.

— Не нашел, — подтвердил Эл. — Нашел трех многодетных отцов. И у всех, представь, одна и та же жизненная проблема — безработица, детям нечего есть. — Он остановился. Мы сошлись в центре сада. Я стоял и слушал.

— Все эти отцы, Гиг, просили купить детское питание. Первому я купил. Он со мной до кассы дошел. Так благодарил слезно, Гиг. Понимаешь, плакал. И руки у него дрожали. Я был тронут и рад помочь ему. Но потом я встретил второго, и тот рассказал мне такую же точно историю. Слово в слово. Я для интереса дошел с ним до магазина, и он тоже попросил купить банку детского питания. Тогда до меня дошло. Я понял, что это разводка для туристов. Просто они потом возвращают покупку в магазин и забирают деньги. — Эл выглядел как прозревшая жертва секты, которая успела переписать на обманщиков всю свою недвижимость. — А на минуточку, банка эта стоит не дешево. Я второму так и сказал, что раскусил его. Понял схему. А он, знаешь, не извинился и не удивился, а говорит: «Дай тогда мне денег, просто так». Я не дал. Сказал, что ему должно быть стыдно. Что теперь тем, кому действительно нужна помощь, не помогут из-за таких, как он. Но «безработный отец» не растерялся и говорит: «Ладно, а можешь тогда взять мне газировки и орешков?» Историю третьего «отца» я слушал внимательно. Дал, так сказать, отыграть ему сцену. А потом говорю: «Тебе, наверное, нужно, чтобы я купил тебе банку сухого молока за четыре тысячи восемьсот рупий и чек не потерял?» Он повернулся и пошел прочь. Прошипел только какие-то слова через плечо. Думаю, не очень ласковые. Вот так я впервые прогулялся по центру города пешком. — Голос Эла переменился. — А ее я не нашел. Местные говорили, что ночью белая девушка бродила по трассе и кидалась под колеса тук-туков. — Эл сглотнул. — Я надеюсь, с ней все в порядке, Гиг.

— Я уверен, что с ней все хорошо, — успокоил его я. — Ты иди, отдохни. Теперь я ее поищу.

Эл кивнул и побрел, ссутулившись, в дом, как большой горный тролль. Казалось, вселенского масштаба печаль улеглась на его плечах.

Стемнело быстро, и вся эта праздничная мишура загорелась, запереливалась желтыми, синими, красными и зелеными огоньками. Иллюминация навевает тревогу. И дело, думается, не в ангаре и не в Джесс. Скользя по влажному от тропического дождя асфальту, я кое-что вспомнил. Фонарь освещал пяточек дороги впереди, и я вошел в тихий транс от мерного движения. От мороси, что танцевала в воздухе, как кокотки варьете в брызгах шампанского. Как память умудряется начисто вычеркивать некоторые эпизоды? В уме всплыло рождество в Майами. Мне было лет шесть или около того. Я очень ждал тот праздник. Папа должен был подарить мне ростовую машину с педалями и рулем, в которой я мог бы колесить по участку, как взрослый. Я знал, что он ее купил. Понял это по его заговорщицкому взгляду. Отец любил меня баловать. Так у него проявлялась любовь. А я в ожидании подарка забыл приготовить что-то для него. У меня была открытка для мамы, которую мы сделали с домработницей Трейси. Доброй и шумной женщиной с большими руками, пахнущими кукурузой. Думаю, от нее мне и передалась любовь к грубоватым женщинам. Мама-то совсем не такая. Она похожа на Джоан Коллинз из «Династии» 80-х. Вечно увешанная бриллиантами заносчивая дамочка с крохотным задом, обтянутым люрексом. Трейси мы отпустили к семье на праздники, а я страсть как захотел сделать отцу открытку. Мамы нигде не было. Кругом бродили одинаковые официанты, одетые в белое. Наверное, потому я и называл их про себя штурмовиками. Они носили круглые подносы на трех пальцах, как на присосках. Я был уверен, что так оно и есть, ведь когда штурмовики наклонялись, лавируя между гостями, подносы никуда не падали, а наклонялись вместе с ними. Кругом было полно людей, которых я видел впервые. Женщины и мужчины чинно кивали друг другу и улыбались так, будто им затянули тугие хвосты на затылке, как у соседской девчонки Нелли Джонс. Мы часто спорили с ребятами, глуповата ли она и оттого все время улыбается, или дело в прическе. Дети, пришедшие к нам на праздник, были нарядными, как коллекционные куклы из серванта тетушки Бернадетт. И пугали меня почти так же своими скучающими, не выражающими эмоций лицами. А что может быть хуже скучающих детей? Только дети, сующие свой нос куда не следует! Прошерстив первый этаж и не найдя мамы среди гостей, я поднялся на второй. Отец сказал, что, наверное, она пошла к себе припудрить носик. Услышав ее голос, я ворвался в комнату с криком: «Мам, мам, ты не знаешь, где мои цветные карандаши?» Из видового окна — главной достопримечательности их с папой спальни — открывался потрясающий обзор на сад, бассейн и большую искусственную ель, украшенную огоньками. Переливающееся дерево было первым, что я заметил, открыв дверь. Вторым была мама, сидящая верхом на штурмовике. Огоньки скакали по ее голым грудям, отражались и мерцали в бриллиантовом колье, рассыпая разноцветные блики калейдоскопом по стенам и потолку. Мама сказала: «Ой, Гиг». Только это целомудренное «ой», будто она школьница. Я захлопнул дверь. Ненавижу огоньки. И Рождество тоже. Думаю, мое детство тогда и закончилось. Думаю, тогда ушла из меня вся трогательная карапузья восторженность, оставив выжимку из первоклассного сарказма. Я долго винил мать и жалел отца, пока не понял, что его все устраивало. Они до сих пор вместе. Она до сих пор в бриллиантах, и у нее всегда есть личный водитель, тренер по фитнесу и теннису, астролог, психолог. А отец все так же смотрит заговорщицким взглядом, но уже не только перед праздниками, когда готовит кому-то долгожданный подарок. Взгляд, полный потаенного добродушия, стал его маской. Думаю, это не любовь, а патология какая или одержимость. Сам себя ненавидишь, но готов на многое. Или, может, даже не готов, но делаешь.

Я вырулил на центральную площадь и не смог не отдать должное тому, что город действительно преобразился. Местные «трущобы» похорошели от праздничного убранства. Больше всего впечатляли фонари-медузы — лейтмотив празднества. Они имели граненую основу в виде многоугольника, обтянутого тончайшим папирусом, пропускающим свет. Снизу у них болтались бумажные ленты, похожие на желеобразные медузьи щупальца, развевающиеся на ветру, будто они плыли в океане. Оттого все кругом становилось немного похожим на подводное празднество царя Тритона, на которое не явилась Ариэль, вызвав гнев отца. Я тоже гневался, решив заканчивать свой бестолковый променад. Кажется, Джесс продала злой ведьме свой голос в обмен на ноги и убежала слишком далеко. Я наворачивал десятый круг по одним и тем же местам. Не понимал, где еще искать ее. Заехал на автобусную станцию и опросил всех, не уезжала ли девушка ее внешности со спортивной сумкой в каком-либо направлении. Показывал ее фото. Заехал в туристическую полицию в форте узнать, не было ли происшествий с белыми женщинами. Они сказали, что утром у них уже был один иностранец с таким же вопросом. Я попросил участкового обзвонить больницы и морги. Он повиновался, но скорее для проформы. Было ясно, что если б что-то такое случилось с американкой, они бы уже знали.