Ловкачи - Александр Дмитриевич Апраксин

– Догадываетесь ли вы, зачем я сюда так внезапно приехала?

Он продолжал играть ту же роль и так же восторженно отвечал:

– Вас привел сюда добрый гений любви! Вы чувствовали, что дольше нам в разлуке не прожить…

Она точно всматривалась в него с некоторым удивлением. Ей точно хотелось проникнуть в сокровеннейшие тайны его мысли. Она искала, как лучше приступить к вопросу, и, помолчав немного, еще спросила:

– Вас по отношению ко мне ничего не тревожит, не беспокоит?

Не задумываясь, он ответил:

– Ничего!

Еще удивленнее раскрыла она на него свои прекрасные глаза. Тогда он добавил:

– Я вас вижу перед собою, Зинаида Николаевна, слава Богу, в добром здоровье, а еще главнее того – вы снова передо мною! Вот все, что пока я в силах понять. Дайте мне насладиться этим первым номером вернувшегося ко мне счастия…

Но она перебила его:

– Я была вынуждена приехать сюда по важному делу, – сказала она.

Он же все еще не понимал и продолжал свое. Сделав над собою неимоверное усилие, Миркова продолжала:

– Вас обвиняют, Иван Александрович, в самом возмутительном обмане…

Тогда он сразу побледнел.

– Я не нашла ничего лучшего, – прибавила Миркова, – как немедленно приехать сюда и лично вас обо всем расспросить.

Эти последние слова значительно смягчили в сознании Хмурова смысл первых. Он сразу подумал, что если она готова его выслушать, то сама жаждет оправданий, а раз ему предоставлено будет право говорить, то уж он сумеет себя отстоять, по крайней мере, в глазах любящей женщины.

Молнией пронеслись эти соображения в его мозгу. Вскинув на Миркову смелый и даже вызывающий взгляд, Иван Александрович спросил:

– Скажите, в чем меня обвиняют, и, конечно, я отвечу вам с полной откровенностью, потому что перед вами душа моя и совесть в равной степени безупречны.

Но бедной женщине не так-то легко было приступить к делу. Он же имел еще достаточно наглости, чтобы ободрять ее.

– Говорите смело, Зинаида Николаевна, – продолжал он, – поймите, что я жажду вывести вас из каких бы то ни было сомнений.

Она вдохнула.

– Ответьте мне только на один вопрос, Иван Александрович.

– Хоть на сто!

– Правда ли, что вы женаты?

– Правда, – сказал он твердо, хотя и подумал про себя: «Так вот оно что, дошла-таки до нее эта история».

Она смотрела на него не то с ужасом, не то с укором. Дивные глаза ее отуманились глубокой грустью. Она не была в силах вымолвить ни единого слова упрека…

Он понимал ее состояние и заговорил горячо, как бы с увлечением.

– Да, к несчастью, это правда. Я действительно женат, но давно был вынужден порвать с женщиной, с которой я теперь, да и всю жизнь буду глубоко сожалеть, что когда-либо встретился. Но разве это хоть сколько-нибудь ослабляет мое чувство безграничной и прочной любви к вам? Разве препятствие к счастью уничтожает самое желание достигнуть этого счастья? Нет, Зинаида Николаевна, я жизни не понимаю более и не признаю без вас, и если я временно должен был удалиться, то именно с целью упрочить мое будущее счастье с вами. Я здесь хлопочу о разводе!

Он придвинулся к ней и попытался взять ее руку, но она не допустила его до того и, резко отодвинувшись, сказала:

– Постойте, Иван Александрович! То, в чем вы обвиняетесь и что, к сожалению, оказывается правдой, не пустяки, не шалость или движение легкомыслия. Для оправдания недостаточно пустых слов, а потребуются доказательства. Вы посягнули на мою женскую честь; но если даже я и женщина, то, поверьте, сумею за себя постоять. Вы вошли ко мне в дом под видом претендента на мою руку, иначе сказать – женихом. По какому праву надели вы на себя маску человека свободного, независимого? Отвечайте!

Он не растерялся.

Ему казалось, что он взял верный тон, так он и продолжал.

– По праву любви! – проговорил он страстным шепотом, снова приближаясь к ней. – По праву моей безграничной, всепрощающей и всеоправдывающей любви к вам, Зинаида Николаевна, с того первого дня, как я познал вас!..

– Перестаньте, пожалуйста! – в негодовании воскликнула она. – Любовь никогда не оправдывала обмана, лжи и коварства! Тот, кто это утверждает, смешивает интригу с высшим чувством, даже недоступным ему. Вы обманом приблизились ко мне с единственной целью меня же обмануть.

– Это обвинение ни на чем не основано, Зинаида Николаевна!

– Нет, оно основано на всем вашем поведении с первого дня нашего знакомства. Вы во всем решительно мне лгали. Позвольте вас спросить, с какой целью? Для чего это было нужно?

Он продолжал держать голову высоко, вполне уверенный, что сумеет себя оправдать, и в ее же тоне повторил:

– А мне позвольте вас спросить, в чем это именно я лгал?

– Во всем, Иван Александрович, от начала до конца.

– Но например?

– Вы лгали мне о своем имении в Тамбовской губернии, которого у вас не только нет, но и не было никогда; вы лгали мне о вашей биржевой игре, которую вы не вели, во всем, в каждом вашем слове были ложь и обман…

– Но позвольте…

– Нет, Иван Александрович, позвольте мне, благо силы явились, – настойчиво перебила она его, – высказать вам все, что из-за лжи этой я перестрадала. Я пережила самое ужасное из всех унижений для женщины, привыкшей себя уважать: я поняла вдруг и бесповоротно, что доверилась и полюбила человека, нарядившегося в чужой костюм. Да. Не смотрите на меня так грозно и вспомните только, что вы во мне потеряли вашей системой лжи и притворства. Если бы в груди вашей билось честное сердце, если бы сердце это было еще способно любить, то вы бы поняли, что любимого человека нельзя обмануть. Вспомните только, чего в вас я искала и нужны ли мне были ваши имения, ваши биржевые спекуляции! Мне нужен был человек, который бы понял меня и дал бы мне самой новую жизнь. И если бы вы пришли и сказали бы мне: у меня ничего нет, кроме любящего сердца и желания нашего взаимного счастья, то я могла бы все простить и благословила бы час вашего признания. Но нет! Вы стыдились вашей бедности, не стыдясь ваших корыстных целей и расчетов. Вы предлагали обман и продолжаете его даже до сей минуты…

– Я продолжаю? – воскликнул он с таким негодованием, что, пожалуй, оно могло показаться за искренность. – Так выслушайте же и меня наконец. Да, я скрыл от вас, что я уже был обвенчан. Да, я притворился безбедным и даже вполне материально обеспеченным, чтобы только иметь доступ