Полковник Гуров. Компиляция (сборник) (СИ) - Леонов Николай Иванович

– А не пора ли нам послушать, как же вы сумели Савельевых найти? – прервал размышления Гурова Погодин. – Да и обо всем остальном тоже. Так что поехали-ка мы все домой, сядем рядком да поговорим ладком. Да и выпить в этом случае не грех – не каждый день давно потерявшиеся люди встречаются.

– Пора, – согласился Гуров. – Только как они, – он кивнул на дверь, – обратно доберутся?

– А я батю предупредил, что машины их будут ждать внизу столько, сколько надо, – ответил Леонид Максимович.

И, словно услышав его слова, в коридор вышел Степан Алексеевич. Он озадаченно чесал затылок и о чем-то напряженно думал.

– Батя, ты чего? – спросил Савельева-старшего Погодин.

– Я так мыслю, Леня, что за вещами бы съездить надо – мать-то со Светкой отсюда теперь никакой силой не оторвать, а Степку Колька сам не отпустит – вцепился в него, как черт в грешную душу. Надька с Антохой обязательно что-нибудь напутают. Значит, мне придется.

– Не вопрос, батя, – успокоил мужчину Виктор. – Пошлем с тобой парней на машине, они все погрузят, а тебе останется только пальцем показывать, что куда класть.

– Да контейнер бы надо, – сокрушенно сказал тот.

– А он-то тебе зачем? Мебель, что ли, перевозить решил? Так у Кольки в доме все есть, а чего нет, так купит. Чего старье-то тащить? – удивился Погодин.

– Старье? – возмутился Степан Алексеевич. – Да мы ведь, когда из родного дома тайком бежали, так много ли с собой увезти могли? Кто же думал тогда, что это навсегда? Мы же думали, что только на время. Потому и родню Светкину в наш дом переселили, чтобы не разграбили его, а вроде как им на сохранение оставили – у них-то хибара совсем плохая была.

– Так это ее родню тогда вырезали? – спросил Александр.

– Ее, – хмуро подтвердил старик. – Всех до единого, даже детей не пожалели, а девок еще и снасильничали перед этим. Да они не первые уже были. Эти же сволочи тогда хуже зверей лютых были, что крови попробовали и уже остановиться не могут. Мы потому и сбежали, что и Надька на руках, и Светка со Степкой. А Светкины-то ни в какую уезжать не хотели, все не верили, что до такого дойти может, вот и полегли все. Да и выскочили-то мы тогда только потому, что с матерью на железке работали, вот я и договорился с людьми. А куда ехать-то? Родни же здесь никого не осталось. Как наши деды в свое время туда работать уехали, так там и осели. Ну, дали нам, как беженцам, комнату в бараке, а там стены облезлые, окно на соплях держится, печка почти не греет, полы до того сгнившие, что по ним и ходить страшно, а еще крысы шныряют размером с кошку. И стал я эту комнату обустраивать: работник-то я был один, мать помогала, конечно, а Светка все со Степкой возилась – болеть он начал. О Надюхе и речь не шла, хотя тоже помогать рвалась. Собрали мы по сердобольным людям кое-какое барахлишко и стали жить. Мать со Светкой на полу на матрасе спали, может, и после покойника, я – на голых досках, Надька – на ящиках, а Степка – в корзине старой. Так что все, что у нас сейчас есть, я вот этими собственными руками либо сделал, либо починил, потому что, не скрою, все мусорки по окрестностям облазил и все, что сгодиться могло, в дом тащил, чтобы до ума довести. А ты говоришь рухлядь! – возмущенно уставился Савельев-старший на Леонида Максимовича, а потом, немного успокоившись и подумав, вынужден был согласиться: – Хотя рухлядь, конечно. Но ведь и память же.

– Вот добрым людям все это и раздай, – посоветовал Погодин. – Мало ли горя на свете? О прошлом забывать, конечно, не следует, но и цепляться за него не стоит. У вас теперь новая жизнь начинается, так чего его туда тащить? И еще – сына ты этим барахлом не позорь, не по чину ему, чтобы по углам всякое старье стояло.

– А может, и прав ты, Леня, – согласился Степан Алексеевич. – Так получается, что там и забирать-то нечего, потому что мать все фотографии с собой привезла, чтобы Кольке показать. Но вот уволиться нам всем с работы надо, да и мальцы как в школу без документов ходить будут?

– Доверенности напишите, а там мы уж сами все сделаем, – предложил Леонид Максимович. – Тем более что Колька вас все равно от себя теперь больше не отпустит.

– Ну, ладно, вам виднее, – пожал плечами Савельев. – Только вот мать еще спросить надо – мало ли, что ей там может потребоваться.

Степан Алексеевич вернулся в палату, а они все отправились в особняк Савельева. К их приезду все уже было готово – не иначе, как Погодин заранее предупредил по телефону, что они едут. Стол снова ломился от еды, но в этот раз на нем уже стояли графинчики с водкой, а среди закуски – привезенные Натальей Николаевной соленья.

– Ну, мужики! За успешное окончание этого дела! – провозгласил тост Леонид Максимович и повернулся к Гурову: – Я ничего не напутал? Оно действительно закончено?

– Да, – кивнул Лев Иванович. – Но мне еще нужно будет поговорить с Григорием и Ларисой.

– Не поминай в доброй компании и за хорошим столом их имена! – поморщился Александр.

– Поговорите! Куда они денутся? – заявил Погодин. – Ну, вздрогнем!

Гуров с некоторой опаской взял рюмку, но Юрий успокоил его:

– Пей, не бойся! На кедровых орехах, собственного приготовления, – и добавил: – Но мы про твою поджелудочную уже знаем, так что, если откажешься, не обидимся.

– Рискну! – решительно сказал Гуров и выпил вместе со всеми.

Водка пилась удивительно легко и пролетела в желудок, что называется, веселой птахой. Поскольку все не так уж давно завтракали, то на еду не налегали, а так, клевали понемногу и выжидающе смотрели на Льва Ивановича, когда, мол, начнешь. Понимая их нетерпение, Гуров начал рассказывать:

– Видите ли, я никак не мог понять, откуда взялась столь неистовая ненависть Ларисы к Николаю Степановичу. По моей просьбе Станислав Васильевич обзвонил всех мужчин, с которыми во время своих гастролей, как выразился Леонид Максимович, встречалась Лариса Петровна, и узнал кое-что интересное, но об этом потом, главное для нас сейчас то, что со всеми ними она была белая и пушистая. Так с чего же она вдруг так взъелась на собственного мужа? Ладно, еще можно понять, что она настроила супруга против невзлюбивших ее друзей Савельева, что подбила на переезд в Москву, но нервы-то ему зачем трепать?

– Ты решил покопаться в ее прошлом поглубже и… – подсказал Виктор.

– И в понедельник вечером я выехал в Тамбов, а оттуда – в деревню Николаевку, – подтвердил Гуров.

Лев Иванович не был большим знатоком российской глубинки и не мог судить, насколько процветающей была эта деревня, но ее вид его не расстроил. Заброшенных домов видно не было, над трубами вились дымки, во дворах лаяли собаки, а по улицам сновали люди. Увидев над очень большой собачьей будкой, как выражается сатирик Михаил Задорнов, гордую вывеску «Супермаркет», Гуров понял, что туда ему и надо, потому что все слухи в деревнях обычно циркулируют вокруг магазина, а собираются воедино именно в нем. Но он ошибся, потому что за прилавком стоял мужчина кавказской национальности, и Лев Иванович тяжело вздохнул.

– Зачем вздыхаешь, дорогой? – воскликнул продавец. – Если здесь чего не видишь, так ты только скажи, и я из города привезу. Чего твоя душа желает?

– Моя душа, – Лев Иванович очень старался не рассмеяться, – желает найти здесь родственников одной женщины, которая здесь родилась.

– Ай, дорогой, не помогу! – с сожалением развел руками кавказец. – Сам здесь недавно живу.

– А ты кого ищешь-то? – раздался голос позади Гурова.

Обернувшись, он увидел пожилую женщину со шваброй в руках и объяснил:

– Ларису Петровну Васильеву. Но фамилия у нее тогда могла быть и другая. Да она черненькая такая, смуглая.

– Поняла я, о ком ты, – с подозрением глядя на Гурова, сказала женщина. – Только кто тебе сказал, что она здесь родилась? Пришлая она!

– Но у нее в документах так написано, – удивился Лев Иванович.

– Да мало ли что там напишут, – отмахнулась женщина. – Только здесь она как была Васильева, так и осталась.