Свой среди чужих. В омуте истины - Иван Дорба

Подошел обер со счетом. Рощин расплатился.

—   Твои, Владимир, доводы можно было привести два-три года тому назад. Все меняется! А что касается мифа о господ­стве избранного народа над миром, то это всего лишь коварный вариант «Тамерлана» в ином облике, который, согласно зако­ну равновесия и гармонии на нашей грешной земле, обречен провалу... И еще скажу тебе, Володька, что ты дурак! Какая красавица тебя любила, а может, любит! Какая светлая душа, чистая совесть! Ты знаешь, что ее избрали «Мисс российского Парижа»? Намекнула мне со слезами на глазах о вашем романе. Такую женщину проморгал! Эх! Заступался за тебя, как мог, сказал, что ты в разводе. А она, гордая, под конец бросила: «А Чеботаев не изменит Сопротивлению?» — Думает, что ты на нашей стороне!

Вспыхнув, я тут же вкратце рассказал, почему не сдержал слова и женился на другой.

Выходя, я бросил взгляд в угол и подумал с облегчением: «Немец и его дама ушли. Вроде меня не заметил!» И тут же: «Умный мужик этот Ропщи, столкнуть бы его с Байдалаковым!

Интересно, что завтра мне скажут французы, обязательно схожу на улицу... улицу Шаброль к Жерару...»

6

—  Улица Шаброль на северо-востоке. Знаешь площадь Ре­спублики? Там садишься на автобус и катишь вверх по Жерар де Мюже до рынка. Шаброль прямо выходит к нему, — объяснял Катков. — Ты меня прости, отвез бы тебя, но сам знаешь, вос­кресенье у меня самый занятой день.

—   Моего француза тоже зовут Жерар, что, совпадение или?..

—  Это распространенная фамилия, вроде нашего Иванова. И еще, если это стоящие ребята, будь осторожен, не подведи их. Да не кипятись, а пойми, что за тобой может быть установлено наблюдение. Помнишь наказ фюрера: «Контролирен, унд нох ейн маль контролирен, унд иммер контролирен!»?[33] Думаешь, за мной не следят? Потому почаще пересаживайся, пока добе­решься до площади Революции — метро, трамвай, троллейбус и т.д., потом отсидка в укромном местечке... впрочем, я забыл, ученого учить—только портить. Держи ключ, я приеду поздно. Да, еще одно: если Поремский предложит тебе переехать, не торопись с ответом. Поживи пока у меня... Кстати, в среду мы с тобой идем в театр, идет премьера «Щелкунчика». — И, по­махав рукой, Иван притворил было за собой дверь, но тут же вернулся:

—  Забыл, насчет Рощина — молчок! Ты меня прости, но я ведь чувствую, что душой ты с нами!

—  Ты думаешь?

—   Сердце подсказывает! Особенно после того, как ты услышишь еще одну новость: немецкие и итальянские войска вступили в Югославию, страну, которая тебя приютила! — и закрыл за собой дверь.

Сообщение меня потрясло. Я повалился на диван и долго лежал, глядя в потолок, вспоминая свой приезд на пароходе «Владимир» в бухту Бокарро, Донской кадетский корпус, Крымский кадетский корпус, Белградский университет... От дум отвлек телефонный звонок.

Это был Поремский:

—  Владимир Дмитриевич?

—  Точно!

—  Если разрешите, я сейчас к вам заеду. Свезу вас к из­вестному вам человеку.

—  Приезжайте!

Председатель французского отдела НТСНП был возбужден. Он начал с рассказа о том, как Германия, Италия, Румыния дви­нули свои войска на Югославию, части, состоящие из хорватов и словенцев, открывают фронт и переходят на сторону врага. И в конце заметил:

— Не пройдет и недели — все будет кончено. А сейчас пое­дем к нашему немцу. Мужик он неглупый и занимает довольно высокий пост. Может нам помочь, а также многое испортить. Потому, мой совет, соглашайтесь.

Я не очень удивился, когда мы подкатили к ресторану «Эду­ард VII». Поднимаясь по ступенькам на третий этаж, шептал себе: «Господи! Хоть бы не узнал!»

Гуго Блайхер встретил нас любезно, поздравил меня с при­ездом, спросил, как устроился, бегло ли говорю по-французски и много ли у меня в Париже знакомых. Потом обратился к Поремскому:

—  Вас, уважаемый, я надеюсь вскоре поздравить: в недале­ком будущем поедете в Берлин. На этой неделе наши части, по­лагаю, разделаются с нарушившей договор Югославией, после чего мы предложим русской эмиграции включиться в борьбу с иудомасонским коммунизмом. В ней примут участие РОНД — «Русское освободительное народное движение», возглавляе­мое князем Бермонтом-Аваловым, «Русский национальный союз участников Великой войны», возглавляемый генералом Туркулом, «Братство русской правды», фашисты Вонсяцкого, НТСНП и многие. На Священную войну благославляет русских людей глава Русской церкви митрополит Антоний. НТСНП, на­считывающий около десяти тысяч молодых сильных здоровых целеустремленных людей, будет играть немалую роль в пред­стоящей борьбе.

—  Какое наше участие вы подразумеваете под «этой борь­бой»? — спросил я с невинным видом.

—   Не беспокойтесь, — усмехнулся немец. — Вы понадо­битесь не в качестве солдат, а как вы сами себя называете — «офицеров революции!»

Постучали в дверь. На пороге появилась хорошенькая гор­ничная с подносом и, улыбаясь, спросила:

—  Пермете?

И тут же поставила бутылку коньяка, чашечки с еще дымя­щимся ароматным кофе и рюмки.

Все невольно потянулись и отхлебнули кофе. А Поремский даже крякнул от удовольствия. Горничная тем временем разли­вала по рюмкам коньяк, который тоже оказался высокого класса. В меру виляя задом, она удалилась, провожаемая взглядами улыбающихся мужчин.

Наливая мне вторую рюмку, гестаповец спросил:

—   Кстати, скажите, как вам понравился писатель Николай Рощин? И кто эта красивая девица, видимо, любовница госпо­дина Каткова? Ведь это вас я видел позавчера вечером здесь внизу?

—  Я тоже обратил внимание на сидящую в углу пару: кра­сивого баварца и обаятельную француженку. А что касается писателя, то, конечно, его послушать очень интересно. Он ведь дружит с Буниным, который сейчас живет впроголодь где-то на юге, кажется, в Биаррице.

—  А как смотрит Рощин на нас, немцев?

—  Понятия не имею, политики мы не затрагивали. Он из­бегал, я не настаивал.

—  А кто эта женщина?

—  Вы меня простите, но в амурные дела своих товарищей я не привык лезть. Ее интересовали подруги по гимназии, которую кончала в Белграде.

—   Так вот, вас прислали в Париж по рекомендации моего сослуживца Ганса Гельма, как опытного контрразведчика, что­бы помочь «отделить овец от козлищ». Поселились вы весьма удачно у корреспондента правой газеты, вхожего во все, так сказать, слои русского и французского общества. В последнее время, под влиянием Интеллидженс сервис и международного иудаизма, усилилась подспудная деятельность некой тайной организации, именуемой «Резистанс» — «Сопротивление» — в которую входят некоторые русские эмигранты. Так вот, им следует растолковать, что мы, немцы, устанавливаем в мире свой порядок, а кто этого не поймет, пусть пеняет на себя! — и Гуго Блайхер, сжав кулак, уставился на меня.

Самодовольный немец становился все противней. Мель­кнула мысль: «Что посеешь, то и пожнешь, баварская морда!»  И, вытянувшись на стуле, задрав голову, я рявкнул во все горло:

—  Пусть пеняют на себя!

Поремский удивленно поднял брови, а немец, небрежно оторвав от стола правую ладонь, кинул:

— Хайль! — и после небольшой паузы продолжал: — А те­перь у меня еще одно предложение, господин Шеботаев. Нас интересуют рукописи из архива Маркса и Энгельса. Кое-что хранил внук Маркса Жан Лонге в Париже. Когда не так давно в его дом пришли с обыском, оказалось, что он умер два года тому назад. Дурак Людвиг что-то напутал и ввел нас в заблуждение. Пришлось арестовать вдову Аниту, а та упорно отказывается сказать, где спрятаны рукописи. Задача такова: проникнуть в Со­противление, а через него добраться до коммунистов французов и постараться узнать о наследии Карла Маркса.

Мне вспомнился шум, поднятый мировой прессой в 1933 году, когда с приходом к власти Гитлера начались поджоги клу­бов коммунистов, потом их разгон, сжигание книг, рукописей еврейских и проеврейских авторов. Не забылся и рассказ ген­сека Георгиевского о том, какая паника охватила председателя Социал-демократической партии (СДП) Отто Вельса. Как он ждал каждую минуту появления штурмовиков СА и разгрома партийного архива. А потом, придя немного в себя, решил со­брать и спрятать самое ценное у своего знакомого маляра и обойщика в погреб, где были свалены рулоны обоев, стояли канистры с краской и валялись малярные принадлежности.

Директор архива Ганс Гиндрихсон остался весьма недо­волен таким устройством рукописей Маркса и Энгельса в сыром помещении. К тому же соседи знали, что хозяин ма­стерской — близкий друг председателя СДП, и он понимал, что приход штурмовиков — вопрос времени, что означало гибель драгоценных рукописей. И решил все перепрятать. После дол­гих уговоров сына депутата рейхстага Рудольфа Брейдшейда, Герхарда, дело было сделано.

Отец Герхарда со школьной скамьи дружил с Давидом Со­ломоном — впоследствии известным антикваром, крещеным евреем и главой берлинской секты «Христианское познание». Наряду с антиквариатом он занимался коллекционированием грамот и манускриптов немецких королей, императоров, из­вестных поэтов, композиторов, изобретателей, полководцев и совершенно не интересовался рабочим движением. Он был готов рисковать, знал цену рукописям, умел их хранить и спасать то, что считал сокровищем.