Яблоки Гесперид - Агата Кристи

Подождав, пока Джордж выпишет все это на отдельный листок, Пуаро неожиданно сказал:

— А теперь, дорогой Джордж, не будете ли вы так любезны посмотреть расписание поездов на Ливерпуль.

— Вы собираетесь в Ливерпуль, сэр? — невозмутимо спросил Джордж.

— Боюсь, что придется, Джордж, ехать не только в Ливерпуль, но и намного дальше. Но это потом.

Три месяца спустя Пуаро стоял на скале на побережье Атлантического океана. Тишину нарушали только шум прибоя и громкие крики озорных чаек. Воздух был влажным и нежным.

У Пуаро, как у каждого человека, приехавшего в Айнишгоулен в первый раз, создалось впечатление, что он оказался на краю света. Никогда в жизни он еще не ощущал такого одиночества и оторванности от всего остального мира.

Природа была прекрасна, и в самом ощущении одиночества и оторванности от всего остального мира было что-то возвышенное, неземное.

Сюда, на крайний запад Ирландии, никогда не ступала нога римского легионера, сюда не прокладывались широкие автомагистрали. Это была земля, где здравый смысл и правильный образ жизни были несовместимы.

Пуаро посмотрел на носки своих кожаных туфель и вздохнул. Он почувствовал себя жалким и одиноким. Образ жизни, который он вел раньше, здесь не подходил.

Он внимательно осмотрел береговую линию океана до самого горизонта. Где-то поблизости находились острова Блаженства и Земля Юности.

— Яблоня, шелестящая золотыми листьями… — пробормотал, как во сне, Пуаро и, придя в себя, снова стал самим собой. Он опять вошел в гармонию с природой и реальной жизнью.

Неожиданно он услыхал звон колоколов, и это напомнило ему о днях его юности.

Он поспешил вдоль берега и вскоре увидел, что на скале неподалеку стоит монастырь, окруженный высоким каменным забором с тяжелыми дубовыми воротами.

Пуаро подошел к воротам и постучал. За забором послышалась какая-то возня, но ворота не открылись. Тогда он осторожно дернул за прикрепленную к двери цепь, и где-то в глубине двора звякнул колокольчик.

Спустя несколько минут открылось небольшое окошко в воротах и показалось чье-то встревоженное лицо. На верхней губе были видны пробивавшиеся усики, хотя и прозвучал грубый женский голос.

— Что нужно? — спросил голос.

— Это монастырь Святой Марии и всех ангелов? — спросил Пуаро.

— А что еще это может быть? — резко ответил все тот же голос, прозвучавший как рык дракона.

— Я хотел бы поговорить с матушкой настоятельницей, — не обращая внимания на грубость, сказал Пуаро.

Через несколько минут небольшая калитка в воротах открылась, и Пуаро вошел во двор монастыря. Его провели комнату для посетителей.

Вскоре в комнату вошла монахиня. Так как Пуаро в детстве посещал католическую церковь, он почувствовал благоговение.

— Прошу прощения за мое вторжение в вашу обитель, матушка, — извинился Пуаро, — но у вас есть монахиня, которая в миру носила имя Кэт Кассей?

— Да, — ответила мать настоятельница, — в монашестве сестра Мери Урсула.

— Произошла трагическая ошибка, — сказал Пуаро, — которую необходимо исправить, и это может сделать сестра Мери Урсула.

Мать настоятельница покачала головой.

— Сестра Мери Урсула ничем не сможет вам помочь, — с сожалением и печалью в голосе сказала мать настоятельница.

— Но, матушка, — возразил Пуаро, — уверяю вас…

Он замолчал, увидев каменное лица матери настоятельницы.

— Сестра Мери Урсула не сможет вам помочь, — тихо повторила мать настоятельница. — Она умерла два месяца тому назад.

Прислонившись к стене, Пуаро сидел в баре гостиницы «Джимми Донован», где он остановился на несколько дней. Гостиница не соответствовала его понятию о приличном отеле. Кровать, на которой он спал, была сломана, оба окна — разбиты, поэтому свежий ветер с моря гулял по комнате. Вода была чуть теплой, а еда, которую он заказывал, вызывала постоянное урчание в животе.

Кроме Пуаро в баре находились еще пять мужчин, которые разговаривали о политике. До Пуаро долетали обрывки разговора, и он не мог понять, о чем они спорили. Да ему это было глубоко безразлично.

На какое-то время он задумался, когда же пришел в себя, то увидел, что рядом за его столиком сидит один из тех мужчин. Пуаро сразу же заметил, что этот человек отличается от остальных в лучшую сторону: он походил на горожанина.

— Вот что я вам скажу, сэр, — возмущенно начал мужчина, — у Прайда, которого вел Пичина, не было шансов… даже дойти до финиша. Примите мой совет, сэр. Все должны меня слушать. Вы знаете, кто я, сэр? Меня зовут Атлас. Атлас из Дублина, сэр. Весь сезон я помогаю людям выигрывать на скачках. Разве не я угадал победу Герл, на которой шел Ларри? Все, кто поставил на них, выиграли один к двадцати пяти… Понимаете, сэр, один к двадцати пяти. Слушайте Атласа, и вы всегда будете в выигрыше.

Некоторое время Пуаро слушал его вполуха, потом вдруг его осенило.

— Господи! — воскликнул он. — Да это же знамение Божье.

Двумя часами позже Пуаро и его новый друг уже шагали по берегу моря, повторяя дневной маршрут Пуаро. Луна, время от времени выглядывая из-за облаков, освещала им путь. Пуаро прихрамывал. Он вспомнил вдруг, что в гостинице у него есть другая пара туфель, более удобная для прогулок по камням, которые Джордж, его слуга и помощник, называл «прекрасной парой мокасин».

Тогда в гостинице Пуаро с ходу отверг саму идею хождения в «мокасинах», а сейчас, шагая по крутой каменной тропинке и прихрамывая, он понял, что иногда все же следует прислушиваться к разумным советам других.

— Я думаю, сэр, Господь не одобрил бы мой поступок, — неожиданно сказал попутчик Пуаро и спросил: — Большой грех будет, сэр, если я сделаю то, что вы меня просите? Господь Бог на меня за это не разгневается?

На что Пуаро ответил:

— Господь хочет, чтобы вы возвратили Цезарю то, что ему принадлежит по закону.

Они подошли к каменному забору монастыря. Атлас приготовился выполнить то, о чем его просил Пуаро, как вдруг из его горла раздался низкий и протяжный стон.

— Спокойно, Атлас, спокойно, — сказал Пуаро. — В данный момент вы на своих плечах ощущаете вес Эркюля Пуаро, а не всей Земли.

Атлас разглядывал врученные ему Пуаро за ночные труды две пятифунтовые банкноты.

— Может быть, — мечтательно и с надеждою сказал он, — утром я и не вспомню, как я заработал эти деньги, и мне не нужно будет беседовать с отцом О'Рейли.

— Забудьте на сегодня об этом, мой друг! — успокоил его Пуаро. — А завтра у вас будет весь мир в кармане.

— А как я их истрачу? — озабоченно бормотал Атлас. — Может быть, мне пойти на скачки и поставить на Уоркинг Лэд? Она хорошая лошадь… А может быть, на Шейлу Боун? Держу пари, я выиграю семь к одному.

Пуаро молча слушал Атласа.

— Мне почудилось, — обратился вдруг Атлас к Пуаро, — или вы и в самом деле произнесли имя Геракла, сэр? На скачках есть такая лошадь. Она стартует в три тридцать по местному времени. Может быть, мне поставить на нее, сэр?

— Я советую вам, мой друг, поставить все свои деньги завтра на Геракла, — с пафосом сказал Пуаро. — Примите мой совет. Геракл никогда не проигрывает.

На следующий день для всех стало большой сенсацией, когда мужчина по имени Атлас, поставив на заезд, где шла лошадь по кличке Геракл с наездником Росслином, в соотношении один к шестидесяти сорвал большой куш.

Спокойно, стараясь не шелестеть бумагой, Пуаро начал разворачивать принесенный им сверток. Снял сначала верхнюю упаковку, затем бумагу, и на письменном столе из красного дерева в кабинете Эмери Пауэра появился сверкающий золотой кубок со змеей, сделанной из драгоценных камней, обвивающей яблоню с яблоками, изготовленными из изумрудов.

У финансиста от удивления отвисла челюсть.

— Я вас поздравляю, господин Пуаро, — сказал он, придя в себя от удивления.

Пуаро поклонился.

Пауэр протянул руку к кубку, потрогал голову змеи и яблоки.

— Мой! — наконец выдохнул он.

— Ваш, — согласился Пуаро.

Пауэр тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла.

— Где вы его нашли? — деловым тоном начал он.

— На алтаре в женском монастыре, — ответил Пуаро.

Пауэр непонимающе уставился на Пуаро.

— Дочь Патрика Кассея была монахиней, — объяснил Пуаро. — Она была с отцом в последние минуты его жизни. Кэт — простая необразованная девушка, но преданная дочь. Кубок был спрятан в доме отца в Ливерпуле, и она взяла его с собой в монастырь, чтобы хоть как-то искупить грехи отца. Кубок был поставлен на алтарь, чтобы он служил Богу. Не думаю, чтобы монахини знали его ценность. Они считали его фамильной реликвией семьи Кассей.

— Невероятная история! — сказал изумленный Пауэр. — Что подсказало вам мысль поехать туда? Интуиция?