Кот, который читал справа налево - Лилиан Браун

— То же самое говорит и Батчи.

— Был ли у кого-нибудь, кроме вас, ключ?

— Н-нет, — ответила Зоя, разыскивая что-то в своей сумочки

— Могу я вам что-нибудь предложить?

— Я бы выпила стакан воды со льдом. Здесь слишком жарко.

Квиллер уменьшил огонь в камине и принёс Зое воды со льдом.

— Расскажите мне о вашей подруге Батчи. Я так понимаю, она скульптор?

— Да. Она сваривает металл, — сказала Зоя мрачно.

— Вы имеете в виду, она использует огонь и всё такое? Могла бы получиться отличная статья. Сварщица — прекрасная тема для газетного очерка, с фотографией летящих в разные стороны искр.

Зоя медленно кивнула, так как в этот момент думала о чём-то своём.

— Да. Я хочу, чтобы вы написали что-нибудь о Батчи. Это очень поддержало бы её морально. Не так давно она упустила заказ на пятьдесят тысяч долларов, и это вызвало творческий застой. Вы, наверное, знаете, что она преподает в Пенниманской школе? Заказ поднял бы её престиж.

— Как это произошло?

— Предполагалось, что Батчи будет делать скульптуру, которую установят перед входом в супермаркет. Потом внезапно заказ был отдан Бену Ригзу, который выставляет свои работы в галерее Ламбретов.

— Было ли это оправданно?

— О да! Риге гораздо лучше как скульптор. Он работает с глиной и бронзой. Но это было ударом для Батчи. Я хотела бы сделать что-нибудь, чтобы помочь ей. Не могли бы вы похвалить её в вашей газете?

— Она ваш хороший друг? — Квиллер сравнивал мягкую, привлекательную Зою с мужеподобной женщиной, которая охраняла её в ночь убийства.

— И да, и нет. Мы выросли вместе и пошли в Школу искусств в одно и то же время, и Батчи была моей лучшей подругой, когда мы обе были девчонками—сорванцами. Но Батчи так и не переросла эту стадию. Она всегда была слишком большой и крепкой для девочки и отпугивала окружающих своим мальчишеским поведением. Мне жаль Батчи. Сейчас у нас с ней мало общего, за исключением воспоминаний о старых временах.

— Как получилось, что она оказалась в среду ночью у вас дома?

— Она была единственным человеком, которому мне пришло в голову позвонить. После того как я нашла Эрла и уведомила полицию, я не знала, что мне делать. Мне была нужна поддержка, хоть чья-то, и я позвонила Батчи. Она тут же приехала, отвезла меня домой и сказала, что останется со мной на несколько дней. Сейчас я не могу от неё избавиться.

— Зачем она это делает?

— Ей нравится быть моим защитником. Ей необходимо знать, что она кому—то нужна. У Батчи мало друзей, и она имеет раздражающую манеру цепляться за тех, кто у неё есть.

— Какого мнения о ней был ваш муж?

— Она абсолютно ему не нравилась. Эрл хотел, чтобы я порвала с Батчи. Но очень трудно порвать с тем, кого знаешь всю жизнь, особенно когда ваши пути постоянно пересекаются… Я не знаю, зачем рассказываю вам всё это. Я, должно быть, уже надоела вам?

— Нисколько. Вы…

— Мне нужно было поговорить с кем-то, кто бескорыстен и полон сочувствия. С вами легко говорить. Что, все журналисты такие?

— Мы хорошие слушатели.

— Я чувствую себя сейчас намного лучше. Спасибо вам.

Зоя откинулась на спинку стула и замолчала. В её лице появилась нежность.

Квиллер пригладил усы кончиком трубки и почувствовал, что его губы складываются в улыбку.

— Я рад, что смог…

— Вы, наверное, ищете материал для вашей колонки в газете? — Сияющее выражение лица Зои как-то не считалось с этим вопросом.

— Конечно, я всегда…

— Я хотела бы рассказать вам о Нино. — Она произнесла имя с ударением на «О».

— Кто этот Нино? — спросил Квиллер, скрывая лёгкое разочарование за оживленным тоном.

— Он создатель Предметов. Некоторые называют его джанк-скульптором[4] . Он создает полные глубокого содержания конструкции из хлама и называет их Предметами.

— Я видел их в галерее. Один из них был куском канализационной трубы, проколотой велосипедными спицами.

Она тепло улыбнулась:

— Это Предмет номер семнадцать. Разве он не красноречив? Он жизнеутверждающий, но в то же время отвергает псевдомир вокруг нас. Разве вы не были захвачены его бунтарским духом?

— Сказать по правде… нет, — ответил Квиллер с раздражением. — Он выглядел как кусок канализационной трубы с несколькими велосипедными спицами.

Зоя бросила на него ласковый взгляд, в котором упрек смешивался с жалостью:

— Ваш глаз ещё не настроен на восприятие современного искусства. Но со временем вы научитесь ценить его.

Квиллер сердито скосил глаза на свои усы. Зоя с энтузиазмом продолжала:

— Нино мой протеже, можно сказать, моё открытие. В нашем городе много талантливых художников, но я могу с уверенностью сказать, что Нино — больше чем талант. Он гений. Вам следует посетить его мастерскую. — Она резко подалась вперед. — Вы хотели бы встретиться с Нино? Я уверена, получился бы прекрасный материал для газеты.

— А как его полное имя?

— Девять-о-Два-Четыре-Шесгь-Восемь-Три, — сказала она. — Или, может, Пять. Никогда не могу вспомнить последнюю цифру. Мы называем его просто: — Нино.

— Вы имеете в виду, что у него номер вместо имени?

— Нино нестандартен, — объяснила она. — Он никогда не подстраивается под условности общества.

— Он носит бороду, конечно!

— Да. Откуда вы знаете? Он даже говорит на своем собственном языке, но зачем ждать обычных поступков от гения? Использование номера вместо имени — часть его протеста, Я думаю, только его мать и люди из тайной полиции знают его настоящее имя.

Квиллер посмотрел на неё:

— И где этот чудак живёт?

— Он живёт и работает в гараже за литейным цехом. Его мастерская, возможно, шокирует вас.

— Я не думаю, что меня так уж легко шокировать.

— Надеюсь, вас удивит его коллекция найденных вещей.

— Хлам?

— Не только хлам. У него есть несколько очень красивых вещей. Бог знает откуда он их берет. Но главным образом это хлам, прекрасный хлам. Нино обладает талантом находить среди уличного хлама превосходные вещи. И если вы встретитесь с ним, попытайтесь понять природу его художественного восприятия. Он видит красоту там, где другие видят только мусор и отбросы.

Квиллер с восхищением смотрел на Зою, поражаясь её спокойному воодушевлению и уверенной манере держаться. Он не понимал, о чём она говорит, но наслаждался звуками её голоса.

— Я думаю, вам понравится Нино, — сказала она. — Он стихийный и настоящий — и несчастный в некотором роде. Но может быть, и вы, и я — тоже несчастные люди, живущие согласно заранее предначертанному плану. Это похоже на следование шагам танца, созданного мастером-диктатором. Танец жизни должен создаваться последовательно, от момента к моменту, с уникальным и спонтанным отношением к каждому мгновению.

Квиллер оторвал восхищенный взгляд от Зои и спросил:

— Могу я задать вам личный вопрос? Зачем вы рисуете такие непонятные вещи, когда можете писать портреты реальных людей в реалистической манере? Зоя снова ласково посмотрела на него:

— Вы так наивны, мистер Квиллер, но честны. И это хорошо. Реальные вещи можно запечатлеть фотоаппаратом. Я творю в духе своего времени. У нас нет ответов на все вопросы, и мы знаем это. Иногда меня саму удивляют мои творения, но они есть мой художественный ответ на жизнь, какой я вижу её сегодня. Настоящее искусство всегда есть выражение своего времени.

— Я знаю.

Ему хотелось, чтобы Зоя его убедила, но он не был уверен, что у неё это получится.

— Когда-нибудь мы должны обсудить эту тему более подробно. — Выражение её лица поразило Квиллера.

— Я буду счастлив, — ответил он мягко. Возникла неловкая пауза. Квиллер нарушил её, предложив Зое сигарету.

— Я бросила курить, — напомнила она.

— Печенье? Это шоколадное печенье.

— Нет, спасибо, — отказалась она.

Он указал на картину Моне, висевшую над камином:

— Что вы думаете об этом? Она была здесь, когда я вселился.

— Если бы это была хорошая картина, Маунтклеменс не сдал бы её в аренду вместе с квартирой, — сказала она резко, и быстрая смена её настроения удивила Квиллера.

— Но у неё прекрасная рамка, — возразил он. — А кто делает рамы в галерее Ламбретов?

— Почему вас это интересует?

— Просто любопытно. Люди отмечали их прекрасную отделку. — Это была ложь, но Квиллер хотел получить ответ на свой вопрос.

— Ну… Я могу рассказать вам и об этом. Их делал Эрл. Он делал все рамы сам, хотя и не хотел, чтобы об этом знали. Это разрушило бы его имидж.

У него было так много работы: он делал рамы, вёл бухгалтерские книги, занимался галереей…

— Да. Последний раз, когда я видела его живым, он жаловался на то, что перегружен работой.