Правитель страны Даурия - Богдан Сушинский

…Зато теперь все стало на свои места. В Токио хотят разыграть с Советами «карту атамана Семёнова» на самурайский манер: казачки уходят за границу, а сам главком остается в заложниках у командующего Квантунской армией или у кого-то там еще. Поход нескольких тысяч даурцев позволит выявить готовность красных к отражению более масштабного вторжения. То есть саблями и штыками казаков японцы хотят организовать себе полномасштабную разведку боем. Если же при этом Сталин выразит императору неудовольствие, – а «отец всех народов», конечно же, выразит его, – Хирохито заставит главнокомандующего русскими войсками сделать себе харакири или просто застрелиться. Сабельно продумано, азиат твою мать, сабельно!

– Значит, получается так, что мои казаки переходят советскую границу и ведут там бои, однако император и военное командование Японии никакого отношения к этому не имеют? – наконец нашел атаман в себе силы обратиться к Сото.

– И-осень-то правильно, не имеют! – сложила губки японка. И как же чертовски шла ей эта офицерская форма! Ни на одном мужике-японце так не сидела. – Не надо много войска. Нужно посылать две – выставила пальчики, – всего две тысячи маньчжурских стрелков полковника Курбатова. Обязательно полковника Курбатова.

– Нет уже в моих войсках такого полковника, – мрачно молвил Семёнов. – И в квантунском штабе прекрасно знают, что нет. В Германии остался.

– Прикажите ему вернуться, – пожала плечиками Сото.

– Поздно. Черта с два он теперь вернется: из Европы – да в Маньчжурию!

Сото подергала из стороны в сторону губками, как делала это всегда, когда требовалось основательно подумать, и вновь «нарисовав» на своем кукольном личике столь же деланную улыбку, произнесла.

– Не вернется, да? И-осень-то харасо! Пусть будет другой казачий офицера, но тоже… Курбатова.

– То есть назначить командиром другого офицера, который станет действовать под фамилией Курбатова? Вряд ли кто-либо из моих орлов согласится на такое: от имени своего, а значит, и славы воинской, отрекаться.

– Вы, господина генерала, прикажете, офицера согласится. Не согласится – пусть делает себе харакири.

– Да иди ты со своим харакири! – взорвался Семёнов. – Хотите, чтобы мои отряды действовали в Даурии до тех пор, пока красные не взъярятся? А чтобы доказать потом, что Япония была против этого вторжения, военное командование заставит меня и моих старших офицеров кончать жизнь самоубийством. Ни хрена у вас так не выйдет, господа самураи.

– И-правильно, заставит, – все так же лучезарно улыбалась Сото, словно не с жизнью покончить предлагала своему генералу, а объяснялась ему в любви.

– Какая же ты паршивка, Сото! – уже без какой-либо нежности сказал атаман.

– И-паршивка, да! – охотно согласилась японка. – И-осень-то харасо!

Семёнов схватил бутылку, заглянул в неё, чтобы убедиться, что она пуста, кликнул официанта, забыв, что находится в номере отеля, а не в интим-кабинке ресторана.

– Сабельно, азиат твою мать, сабельно! Я ожидал другой встречи… Сотник один, по имени Соломаха, незабвенной памяти, когда-то, еще в Гражданскую, служил у меня. Так он, когда в судьи его определили, свой, «соломахинский», закон в оборот ввел: «Если человека нельзя приговорить к расстрелу, то его следует расстрелять без приговора!». Я-то думал, что Соломаха один такой на весь Дальний Восток выискался, а японцы, оказывается, все давно «осоломатились»!

– И-не волнуйся, господина генерала. Сото поможет тебе и-правильна сделать харакири. Вот увидишь: у тебя получится и-лучсе, чем у всех твоих генералов и полковников, – ободряюще заверила его японка.

– По-твоему, им тоже приказано будет пойти под харакири?

– И-приказано. Генерала и полковника всей семёновский армия. Но это же харакири! И-осень-то харасо! Как истинные самураи, – ослепительно улыбалась японка, преисполненная важностью своей «приятной» миссии. – За непослушание императору. – И это мне, русскому казачьему атаману, предлагают сделать себе харакири?! – не удержался главком, все еще не в состоянии отвести взгляд от лучезарной улыбки Сото. – Мне, атаману Семёнову, азиат твою мать?!

Пока атаман, обхватив голову руками, думал над своей горькой казацкой долей, японка поднялась и, едва слышно прошелестев мундиром, исчезла в соседней комнатке. Там она разделась и легла, укрывшись полупрозрачным шелковым покрывалом.

Минут десять она ждала так, глядя в низенький потолок и блаженно улыбаясь. Время от времени слегка поворачивала голову и приподнимала крохотный точеный подбородок, прислушиваясь к тому, что происходит за тонким простенком. Она терпеливо ждала, когда мужчина придет в себя от услышанного, чтобы затем войти в её спальню.

Все это время атаман Семёнов неподвижно просидел в одной и той же позе: отчаявшись, упершись локтями в столик и обхватив голову руками. Он чувствовал себя оскорбленным, но понимал: извиняться перед ним никто не будет. Да и некому. Кроме разве что императора Хирохито, который, очевидно, еще никогда и ни перед кем не извинялся.

О женщине за стенкой он уже не вспоминал. В эти минуты её попросту не существовало, как, впрочем, и всех женщин мира. К тому же атаман не был в курсе, может ли он войти к Сото после состоявшегося только что разговора, и как японка отреагирует на его появление. Поэтому на несколько минут он как бы впал в полузабытье.

– И-пойдут ваши казаки за граниса, генерала? – неожиданно вернул его к действительности нежный голос Сото, которую еще полчаса назад он обожествлял.

Семёнов мог бы не отвечать. Он мог бы послать её к черту и хлопнуть дверью. Но атаман догадывался: она спрашивает сейчас не из любопытства. К тому, кто её прислал из штаба Квантунской армии, ей нужно вернуться с конкретным ответом.

– Не твоего ума дело! – грохнул он кулаком по столу. – Как решу, так и будет. Прикажу – и пойдут мои казачки, а не прикажу…

– И-осень-то харасо! – не дала ему договорить японка. – И-когда вы им прикажете, господина генерала?

– Завтра же и прикажу! – резко ответил Семёнов, хотя знал: никакого приказа не последует и последовать не может.

– И-осень-то харасо! Прикажешь завтра и харакири будешь делать завтра, а не сегодня. Или будешь делать харакири прямо сейчас? – уже откровенно издевалась над ним женщина, чего в Японии по отношению к мужчинам обычно никогда не позволяется.

– Разогнался! – проворчал Семёнов и, понимая, что на сегодня любовь исключена, поднялся, чтобы решительно уйти. Навсегда.

– И-осень-то харасо! И-что сейчас генерала делает: он делает себе харакири или идет в постель к Сото?

Эти слова остановили Семёнова уже у порога, как выстрел в спину.

– Сейчас я не себе, а тебе харакири делать буду, паршивка узкоглазая! – прорычал он, врываясь к Сото в комнату и чувствуя, как к нему возвращаются и вся его неуемная мужская сила, и вся его нерастраченная в походах любовная страсть.

26

Когда в дверь постучали, Семёнов осторожно, неохотно снял с груди голову уснувшей на нем женщины и, так и не открыв, поднялся.

– Прошу великодушия, ваше превосходительство, – проговорил адъютант, слегка приоткрыв дверь, но не заходя в проем. – Доставили поручика Живалова.

– Какого еще Живалова, и почему «доставили»? – спросонья ничего не поняв, ощетинился атаман.

Он явно был озабочен. Завтра утром Сото должна отбывать в Порт-Артур. Но если бы эта поездка ограничилась только Порт-Артуром, где атаман мог бы навещать её без особых проблем! Дело в том, что оттуда, самолетом, её могут переправить то ли в Токио, то ли сразу же в Анкару. Там какое-то время она должна стажироваться в качестве сотрудницы посольства.

Хотя никакой уверенности не имелось, что за то время, пока японка соблазняет русского атамана, планы её шефов не изменятся и они не решат, что благоразумнее сразу же перебросить её в Германию, Венгрию или в Северную Италию, под крыло Муссолини. Куда именно, безразлично; единственно важно – чтобы в Европу. Очень уж ей хотелось проверить себя в амплуа настоящей западной леди.

К тому же в перерывах между вулканическими извержениями страстей Семёнов сумел убедить Сото, чтобы она постаралась попасть в Германию, где могла бы встретиться с полковником Курбатовым.

– Объясни своим шефам, – урезонивал он, – это в ваших интересах: не упустить такого спецагента из виду. Не потерять влияния на него.

– И-осень-то харасо, – охотно соглашалась японка. – Объясню. – Найду полковника и прикажу, чтобы он вернулся в Маньчжоу-Го. От имени господина генерала или императора Хирохито прикажу.

– Ну, с Маньчжоу-Го – это уж как получится, поскольку у германцев на него тоже виды имеются. Однако обещаю, что, со своей стороны, тоже поговорю с кем надо, чтобы использовали тебя в Германии. Или, в крайнем случае, в Венгрии.

– И-осень-то правильно, я готова работать в Германии, где будет полковника Курбатов. Тогда полковника и-будет служить императору. Прикажу – и будет.