Боевой амулет - Сергей Зверев

Взрыв ослепил Верещагина. Упругая волна швырнула капитана на асфальт. Он даже не успел сгруппироваться перед падением. Дьявольская сила протащила десантника по земле и, уйдя дальше, повторила это с другими людьми.

Упавший Верещагин не мог видеть, как разлетелись, точно поставленные на ребро картонные карты, прямоугольные плиты забора. Осколки бетона, куски расплавленного металла, сноп дыма и огня взметнулись к небу, застилая все вокруг. Чад не позволял дышать. Слепящая гарь выедала глаза. Но поднявшийся капитан сумел увидеть, как из мрака вынырнул еще один грузовик.

Второй шахид действовал с хладнокровием настоящего камикадзе. Прямо сквозь пожарище он направил машину в образовавшийся пролом. На секунду Верещагину показалось, что он не сможет преодолеть огненное препятствие. Но так не произошло. Нырнув в разверзшийся ад, «Урал», чей тент в ту же секунду превратился в багряную плащаницу, вынырнул уже на территории объекта. Там ему уже ничто не могло помешать. Сметая все на своем пути, он врезался в фасад.

Второй взрыв был гораздо мощнее первого. Взрывчатка сдетонировала мгновенно. Дом, сложенный из типовых блоков, просел. Его внутренности содрогнулись, пытаясь поглотить бушевавший внутри огонь. Но дикая энергия раскромсала все несущие конструкции, порвала хлипкие паутины арматуры, раскрошила балки и перекрытия. В мгновение ока здание превратилось в погребальный курган, состоявший из груды строительного мусора. А внутри этого кургана были истерзанные человеческие тела.

Не успел осесть дым, как к развалинам помчались оглушенные десантники. У некоторых из них из ушей и из ссадин на лицах сочилась кровь. Но никто не отставал от командира, которому также крепко досталось. Получивший легкую контузию, Верещагин действовал машинально, подчиняясь лишь инстинкту. Он видел перед собой развалины, под которыми могли оставаться люди. Лишь на секунду капитан задержался возле того, что еще секунду назад было «БТР-80». Его искореженные очертания угадывались в плещущих языках рыжего огня.

– Хулио?! – выталкивая из легких обжигающий воздух, выкрикнул капитан, точно надеясь, что ему ответят.

Лишь глухой гул и треск лопающейся на стальной поверхности краски доносился из нутра этого страшного костра.

Когда Верещагин добрался до развалин, там уже работали его ребята. Голыми руками они пытались разобрать бетонные обломки. Но даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять тщетность этих усилий. Без спецтехники разгрести это нагромождение останков здания было невозможно. Найти живых под обломками было так же маловероятно. Кроме всего прочего, над развалинами нависала часть стены, готовая в любую минуту обвалиться.

Несмотря на контузию, Верещагин верно оценил опасность. Заметив группу солдат, копошившихся в непосредственной близи от опасного участка, он подозвал сержанта:

– Мамонтов!

Оглушенный при взрыве сибиряк, потрясенный к тому же смертью друга, не сразу услышал зов капитана. Вместе с другими солдатами он пытался приподнять обломок балки, перекрывавшей ход к межплиточному пространству, образовавшемуся после взрыва. Сержант молча, не матерясь, с остервенением тянул балку на себя.

– Сержант… – разлепляя спекшиеся от жары губы, крикнул Верещагин.

Тот, оставив бесполезное занятие, обернулся. Глаза десантника, покрасневшие от гари и слез, были похожи на две кровоточащие выемки, в которых отражалось пламя пожара.

Стараясь не смотреть в них, Верещагин приказал:

– Отведи ребят. Здесь слишком опасно. Стена может обвалиться.

Набычившись, сибиряк упрямо прохрипел:

– Нам выбирать не приходится. Разве не так, капитан?

Верещагин, стиснув зубы, молча кивнул припорошенной пылью и от этого казавшейся совершенно седой головой. Переступая через обломки, он направился к своим ребятам, чтобы помочь поднять злополучную балку. Неожиданно его взгляд зацепился за блестящий предмет, точнее фрагмент какой-то вещицы. Он нагнулся, чтобы подобрать его и тут же отдернул ладонь.

На сером крошеве бетона лежала половинка серебряного женского браслета, еще недавно украшавшего запястье руководительницы международной миссии госпожи Майпур.

Останки Кацубы, запаянные в цинковый гроб, отправили транспортным самолетом с аэродрома «Северный». Комполка выделил офицера, обязанного доставить «груз 200» родителям солдата, хотя эту нелегкую миссию должен был выполнить капитан Верещагин. Ему уже приходилось встречаться с убитыми горем родителями. И каждый раз, исполнив роль черного вестника, капитан долго не мог прийти в себя. Как нормальный русский человек, он лечил душу водкой, а потом долго клял себя за слабость. Это только в кино мужественные супермены, стиснув зубы, достойно переносят потерю, чтобы затем с утроенной энергией мочить врагов. В жизни такие моменты помогает перенести лошадиная доля алкоголя, которая притупляет безнадегу и боль потери. Главное в этом деле – вовремя остановиться, взять себя в руки, не дать хмельной волне унести тебя слишком далеко.

Получив от комполка Дронова кратковременный отпуск по контузии – это и послужило причиной того, что тело Кацубы повез другой офицер, – капитан остался в расположении полка. В медсанбате у Верещагина был хороший друг, майор медицинской службы Женя Гудков. На рекомендацию врачей из госпиталя воздержаться от употребления алкоголя, чтобы не усугублять последствия контузии, майор Гудков лаконично заметил:

– У них свои методы врачевания. У нас свои. Главное, дозировку выдержать. Чтобы без перебора. И на глаза начальству не показываться. Вот и вся психотерапия. А голова, Верещагин, у тебя крепкая. Важно, чтобы в ней тараканы всякие не завелись. А если будешь самоедством заниматься, винить себя в смерти солдатика, они обязательно заведутся. А правильно воевать, когда тараканы в голове шуршат, никак не получится. Или свою башку зазря под пули подставишь, или подчиненных положишь.

В хозяйстве майора Гудкова была машина «ГАЗ-66» с кунгом вместо кузова. В этом кунге, служившем и временным жильем в полевых условиях, и хранилищем самых дефицитных лекарств, временно обосновался капитан Верещагин. Следуя рекомендациям эскулапа в погонах, он два дня методично накачивался разбавленным спиртом. По вечерам к нему присоединялся майор, потерявший полгода тому назад в Чечне сына. Они пили молча, и каждый думал о своем.

Вечером второго дня у Верещагина сменился компаньон. Все начиналось как обычно. Гудков принес нехитрую снедь, раздобытую у тыловиков. Разложив на столике бурые соленые помидоры, хлеб и пару банок тушенки, медик достал из ящика, стоявшего у передней стены кунга, две солдатские фляжки, внутри которых булькал спирт. Аккуратно разлив спирт по пластмассовым кружкам с идиотскими надписями на боку «I love NY»,[8] Гудков чертыхнулся, вспомнив о том, что забыл принести воды. Он только собрался встать, чтобы раздобыть недостающий ингредиент, как дверь кунга резко отворилась. В светлом квадрате проема возникла широкоплечая фигура мужчины, одетого в полевую форму без опознавательных знаков. Только на погонах тускло поблескивали звездочки.

– Илья… Бойцов! – Капитан резко подскочил из-за стола, бросившись навстречу другу.

С Бойцовым его связывало многое. Они вместе пришли в славное Рязанское училище ВДВ, вместе совершили первые прыжки и отправились на первое свидание с местными девчонками, вместе приняли участие в грандиозной драке между будущими офицерами-десантниками и курсантами из училища МВД. Эта вражда существовала испокон веков. А у десантников, по праву считающих себя элитой вооруженных сил, в душе всегда гнездилась неприязнь к нагловатым ментам. На разборках после драки Бойцов попытался взять всю вину на себя. Близилось время отпусков, да за такую проделку могли вообще отчислить из училища. Тогда к высшим офицерам, входящим в состав следственной комиссии, сформированной из представителей МВД и Министерства обороны, вышел Верещагин. Он встал плечо к плечу с другом, а за ним потянулись остальные ребята роты. Милицейский генерал-лейтенант, увидев передвинувшийся на шаг вперед строй курсантов, не выдержав, громко выматерился, а потом засмеялся.

– Вот это я понимаю, боевое братство! Не прячетесь друг за друга. А мои сынки… – Он удрученно махнул рукой, не желая распространяться о поведении будущих стражей закона.

В отпуск друзей не отпустили и даже отправили на гарнизонную гауптвахту. Но следствие само собой сошло на нет, и повинен в этом был изумленный духом взаимовыручки милицейский генерал-лейтенант.

После второго курса Илью перевели на факультет, готовивший офицеров частей специального назначения. Верещагин не завидовал другу, относясь к этому повороту судьбы вполне по-философски. Только порой ему не хватало Бойцова, хотя у спецназовца была удивительная способность появляться в самый нужный и трудный момент. Видимо, эту особенность сформировала профессия.