А ЧЕМ РОССИЯ НЕ НИГЕРИЯ? - И. СМИРНОВ

<...> Растения, высевавшиеся на полях с целью кормления животных, при­надлежали к трём группам: 1) корнеплодам, в Англии турнепс, в Германии кормовая свёкла и в скандинавских государствах брюква; 2) кормовым капус­там, во Франции; и 3) травам, в Испании эспарцет и люцерна, в Италии пре­имущественно александрийский клевер и люцерна и в Англии клевер. Италия скоро забросила культуру александрийского клевера и перешла на люцерну, откуда последняя перешла во Францию и в Венгрию. Из Англии клевер пере­шёл в Голландию, Данию, Бельгию, позже в скандинавские страны и уже от­туда перекочевал в Германию, прибалтийские страны, и возвратился, наконец, в Россию под названием английской дятловины.

В первое время развития посева многолетних бобовых они разводились только с кормовыми целями. Но раз проникнув на поля, они быстро оказали влияние на значительный подъём урожаев однолетних зерновых хлебов и быстро завоевали своё место в севообороте.

<... > Время вспашки травяного поля — причина, по которой старый нор-фолькский севооборот — 1) клевер, 2) озимая пшеница, 3) репа, 4) ячмень с подсевом клевера — не может быть признан травопольным, а представляет паровой севооборот с клевером в занятом пару. По этой же причине ясно, по­чему современный норфолькский севооборот необходимо считать травополь­ным: в нём поле многолетних трав вспахивается в октябре и на следующий год используется под яровую пшеницу» (с. 306, 310-311, 339).

Конечно, нельзя исключать, что норфолкский севооборот изобрёл какой-нибудь Williams. В Англии эта фамилия встречается с той же частотой, как в России Иванов или Смирнов. Но уж верно Williams'а из Норфолка звали не Василием!

Стоит добавить, что травопольные севообороты были известны и в России конца XIX века. Их сторонником выступал крупный учёный А.В. Советов (1826-1901).

Травопольные севообороты, то есть севообороты с многолетними бобовы­ми, действительно полезны. Бобовые живут в симбиозе с азотфиксирующими бактериями, поэтому почва под многолетними бобовыми обогащается азотом. А азот — один из трёх основных элементов минерального питания всех рас­тений. Поэтому травопольные севообороты на самом деле улучшают и обога­щают почву, делают её более «плодородной» (с точки зрения основных сель­скохозяйственных культур, в первую очередь хлебных злаков, а также возде­лывающего их человека). И если бы Вильямс просто пропагандировал изобретённые задолго до него севообороты с многолетними бобовыми, то эта сторона его деятельности заслуживала бы положительной оценки.

Но Вильямс был типичным лжеучёным. И даже такое хорошее дело, как травопольные севообороты, он постарался изгадить. Во-первых, «травополь­ная система земледелия» была объявлена единой и общеобязательной для всей

огромной территории СССР. «Доказательство» общеобязательности этой сис­темы всецело лежало в плоскости политической демагогии: одному типу хо­зяйства — социалистическому — должна соответствовать одна система земле­делия — травопольная. Во-вторых, из множества бобовых трав Вильямс реко­мендовал только две: клевер и люцерну. Между тем общий недостаток клевера и люцерны — низкая урожайность семян. Поэтому практики — агрономы и руководители колхозов и совхозов — сразу поняли, что довести площадь бо­бовых до требуемых начальством (и теорией Вильямса) величин будет необы­чайно трудно. Правда, «народный академик» твердил, что «это — пустая отго­ворка. Если нет семян, то нужно их получить. И задача получения семян представляется чрезвычайно легко выполнимой» (с. 330). Но то, что «чрезвы­чайно легко» получалось у Вильямса на бумаге, никак не удавалось в реальной жизни. Задача получения высоких и устойчивых урожаев семян клевера и лю­церны не решена в России и по сей день.

Ещё одна характерная черта травопольных севооборотов по Вильямсу со­стоит в том, что они у «великого учёного сталинской эпохи» совсем не связа­ны с почвами! Кроме шуток: Вильямс рассматривал всего «три группы комби­наций многолетних злаков и многолетних бобовых, отвечающих в большей или меньшей степени условиям северной, южной и среднеазиатской областей СССР» (с. 332). То, что различные почвы — а в каждой из трёх огромных «об­ластей» разнообразие почв очень велико — требуют соответствующего набо­ра приспособленных к ним культур, до академика не доходило.

А следующий совет Вильямса начисто разбивает утверждение г-на Парше-ва, будто возвеличенный сталинским режимом «почвовед» выступал против монокультуры. Судите сами: «По всему, что сказано выше, понятно, что пос­ле травяного поля должно следовать только растение, которое может исполь­зовать этот избыток азота И лучшим растением, которое может использовать все благоприятные условия такого поля, представляются яровые мягкие пше­ницы, которые могут следовать за травяным полем в течение двух лет подряд»

(с. 347).

Вообще-то, на языке 1930-х годов подобный совет называется вредитель­ством. Выращивание пшеницы по пшенице резко увеличивает угрозу пора­жения посевов болезнями. А потери урожая от ржавчины, твёрдой и пыль­ной головни и прочих грибных заболеваний могут исчисляться десятками процентов. Припомним ещё и то, что эффективных фунгицидов в ту пору не было. Впрочем, во вредительстве в сталинское время обвиняли только честных людей, а такой заведомый прохвост, как Вильямс, чувствовал себя в безопасности.

Но коренной порок «травопольной системы земледелия» состоял всё-таки в том, что теория Вильямса никоим образом не позволяла определить, повы­шается «плодородие почвы» или снижается. То есть никто не мог проверить,

полезна рекомендуемая этой теорией агротехника или вредна. Узнать это можно только путём точного химического анализа почвы. Если принятый се­вооборот ведёт к увеличению содержания в почве гумуса и азота, то его необ­ходимо признать почвоулучшающим. Урожайность сельскохозяйственных культур в таком севообороте будет постепенно повышаться от ротации к ро­тации. Пользуясь ненаучной, но не вышедшей до конца из употребления тер­минологией, можно сказать, что в подобном севообороте возрастает «плодо­родие почвы». И напротив, если севооборот приводит к снижению содержа­ния гумуса и азота в почве, то условия для сельскохозяйственных культур будут ухудшаться, а урожаи (при прочих равных условиях) — падать.

Однако определить, что происходит с почвой на самом деле, нельзя без об­ращения к точным количественным методам. А Вильямс, как мы помним, без­оговорочно отверг изучение количественных признаков! Более того, «народный академик» требовал запретить составление агрохимических карт! Конечно, это объясняется прежде всего полной беспомощностью «учёного-большевика» в химии, но результат всё равно был плачевным. Что касается научного почво­ведения, которое не надо смешивать со «школой Вильямса», то его представи­тели от точных количественных определений не отказывались. Но разве могли они надеяться на публикацию данных, противоречащих высочайше одобренно­му «учению» Вильямса?