Должен жить - Аркадий Стругацкий
![Должен жить - Аркадий Стругацкий](https://cdn.bibliotekaonline.com/s20/1/0/4/4/8/4/104484.jpg)
- Категория: Фантастика и фэнтези / Социально-психологическая
- Название: Должен жить
- Автор: Аркадий Стругацкий
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий
ДОЛЖЕН ЖИТЬ
Фантастическая повесть Сокращенный вариантКОММЕНТАРИЙ Б. Н. СТРУГАЦКОГО
— Не могли бы Вы немного рассказать, как появился сокращенный вариант «Стажеров» под названием «Должен жить»? Кто предложил идею такой публикации? Нравится ли Вам, как текст оформлен иллюстрациями Макарова?
— Ничего интересного в этой истории нет. СТАЖЕРЫ были к этому времени уже сданы в Молодую Гвардию, а тут подвернулась возможность публикации в очередном томе «Мира Приключений». Не помню уже, кто там был тогда составителем, он и предложил. Только попросил сократить. Ну, мы и сократили. Пришлось также малость подшлифовать. Иллюстрации Макарова мне вообще никогда не нравились. «Должен жить» — не исключение.
Май 2005ПРОЛОГ
Подкатил громадный красно-белый автобус. Отлетающих пригласили садиться.
— Что ж, ступайте, — сказал Дауге.
Быков проворчал:
— Успеем, Пока они все усядутся…
Он исподлобья смотрел, как пассажиры один за другим неторопливо поднимаются в автобус. Пассажиров было человек сто.
— Это минут на пятнадцать, не меньше, — солидно заметил Гриша.
Быков строго посмотрел на него:
— Застегни рубашку.
— Пап, жарко, — сказал Гриша.
— Застегни рубашку! — повторил Быков-старший. — Не ходи расхлюстанный.
— Не бери пример с меня, — сказал Юрковский. — Мне можно, а тебе еще нельзя.
Дауге взглянул на него и отвел глаза. Не хотелось смотреть на Юрковского — на его уверенное рыхловатое лицо с брюзгливо отвисшей нижней губой, на тяжелый портфель с монограммой, на роскошный костюм из редкостного стереосинтетика. Лучше уж было глядеть в высокое прозрачное небо, чистое, синее, без единого облачка, даже без птиц — над аэродромом их разгоняли ультразвуковыми сиренами.
Быков-младший под внимательным взглядом отца застегивал воротник.
Юрковский томно объявил:
— В стратоплане спрошу бутылочку «Ессентуков» и выкушаю…
Быков-старший с подозрением спросил:
— Печенка?
— Почему же обязательно печенка? Мне просто жарко. И пора бы тебе знать, что «Ессентуки» от приступов не помогают.
— Ты, по крайней мере, взял свои пилюли?
— Что ты к нему пристал? — сказал Дауге.
Все посмотрели на него. Дауге опустил глаза и проговорил сквозь зубы:
— Так ты не забудь, Владимир. Пакет Арнаутову нужно передать сразу же, как только вы прибудете на Сырт.
— Если Арнаутов на Марсе.
— Да, конечно. Я только прошу тебя не забыть.
— Я ему напомню, — сказал Быков.
Они замолчали. Очередь у автобуса уменьшалась.
— Знаете что, идите вы, пожалуйста, — попросил Дауге.
— Да, пора идти, — согласился Быков. — Он подошел к Дауге и обнял его. — Не печалься, Иоганныч. До свидания. Не печалься.
Он крепко сжал Дауге длинными, костистыми руками. Дауге слабо оттолкнул его:
— Спокойной плазмы!
Он пожал руку Юрковскому. Юрковский часто заморгал, он хотел что-то сказать, но только облизнул губы. Он нагнулся, поднял с травы свой великолепный портфель, повертел его и снова положил на траву. Дауге не глядел на него. Юрковский снова поднял портфель.
— Ах, да не кисни ты, Григорий! — страдающим голосом сказал он.
— Постараюсь, — сухо ответил Дауге.
В стороне Быков негромко наставлял сына:
— Пока я в рейсе, будь поближе к маме. Никаких там подводных забав.
— Ладно, пап.
— Никаких рекордов.
— Хорошо, пап. Ты не беспокойся.
— Меньше думай о рекордах, больше думай о маме.
— Да ладно, пап.
Дауге сказал тихо:
— Я пойду.
Он повернулся и побрел к зданию аэровокзала. Юрковский смотрел ему вслед. Дауге был маленький, сгорбленный, очень старый.
— До свидания, дядя Володя, — сказал Гриша.
— До свидания, малыш, — отозвался Юрковский. Он все смотрел вслед Дауге. — Ты его навещай, что ли. Просто так, зайди, выпей чайку, и всё. Он ведь тебя любит, я знаю.
Гриша кивнул. Юрковский подставил ему щеку, похлопал по плечу и вслед за Быковым пошел к автобусу. Он тяжело поднялся по ступенькам, сел в кресло рядом с Быковым и сказал:
— Хорошо было бы, если бы рейс отменили!
Быков с изумлением воззрился на него:
— Какой рейс, наш?
— Да, наш. Дауге было бы легче. Или чтобы нас всех забраковали медики.
Быков засопел, но промолчал. Когда автобус тронулся, Юрковский пробормотал:
— Он даже не захотел меня обнять. И правильно сделал. Незачем нам лететь без него. Нехорошо. Нечестно.
— Перестань! — попросил Быков.
Дауге поднялся по гранитным ступеням аэровокзала и оглянулся. Красное пятнышко автобуса ползло уже где-то возле самого горизонта. Там, в розоватом мареве, виднелись конические силуэты лайнеров вертикального взлета.
Гриша сказал:
— Куда вас отвезти, дядя Гриша? В институт?
— Можно и в институт, — ответил Дауге.
«Никуда мне не хочется, — подумал он. — Совсем никуда не хочется. Тяжело как! Вот не думал, что будет так тяжело. Ведь не случилось ничего нового или неожиданного. Все давно известно и продумано. И заблаговременно пережито потихоньку, потому что кому хочется выглядеть слабым? И все очень справедливо и честно. Пятьдесят два года от роду. Четыре лучевых удара. Поношенное сердце. Никуда не годные нервы. Кровь и та не своя. Поэтому бракуют, никуда не берут. А Володьку Юрковского вот берут. „А тебе, говорят, Григорий Иоганнович, довольно есть, что дают, и спать, где положат. Пора тебе молодых поучить“. А чему их учить? — Дауге покосился на Гришу. — Вон он какой, здоровенный и зубастый! Смелости его учить? Или здоровью? А больше ничего и не нужно. Вот и остаешься один. Да сотня статей, которые устарели. Да несколько книг, которые быстро стареют. Да слава, которая стареет еще быстрее».
Он повернулся и вошел в гулкий прохладный вестибюль. Гриша Быков шагал рядом. Рубаха у него была расстегнута.
Вестибюль был полон негромких разговоров и шуршания газет. На большом, в полстены, вогнутом экране демонстрировался какой-то фильм — несколько человек, утонув в креслах, смотрели на экран, придерживая возле уха блестящие коробочки фонодемонстраторов. Толстый иностранец восточного типа топтался возле буфета-автомата.
У входа в бар Дауге вдруг остановился.
— Зайдем выпьем, тезка, — сказал он.
Гриша посмотрел на него с удивлением и жалостью.
— Зачем, дядя Гриша? Не надо.
— Ты полагаешь, не надо? — задумчиво спросил Дауге.
— Конечно. Ни к чему это, честное слово.
Дауге, склонив голову набок, прищурившись, взглянул на него.
— Уж не воображаешь ли ты, — ядовито произнес он, — что я раскис оттого, что меня вывели в тираж? Что я жить не могу без этих самых таинственных бездн и пространств? Плевать я хотел на эти бездны! А вот что я один остался… Понимаешь, один! Первый раз в жизни один!
Гриша неловко оглянулся. Толстый иностранец смотрел на них. Дауге говорил тихо, но Грише казалось, что его слышит весь зал.
— Почему я остался один? За что? Почему именно меня… Ведь я не самый старый, тезка, Михаил старше, и твой отец тоже…
— Дядя Миша тоже идет в последний рейс, — робко сказал Гриша.
— Да, — горько проговорил Дауге — Миша наш состарился… Ну, пойдем выпьем.
Они вошли в бар. В баре было пусто только за столиком у окна сидела какая-то женщина. Она сидела над пустым бокалом, положив подбородок на сплетенные пальцы, и смотрела в окно на бетонное поле аэродрома.
Дауге остановился и тяжело оперся на ближайший столик. Он не видел ее лет двадцать, но сразу узнал. В горле у него стало сухо и горько.
— Что с вами, дядя Гриша? — встревоженно спросил Быков-младший.
Дауге выпрямился.
— Это моя жена, — сказал он спокойно. — Пойдем.
«Какая еще жена?» — подумал Гриша с испугом.
— Может быть, мне пойти подождать в машине?
— Чепуха, чепуха… — пробормотал Дауге. — Пойдем.
Они подошли к столику.
— Здравствуй, Маша, — сказал Дауге.
Женщина подняла голову. Глаза ее расширились. Она медленно откинулась на спинку стула.
— Ты… не улетел? — спросила она.
— Нет.
— Ты летишь после?
— Нет, я остаюсь.
Она продолжала глядеть на него широко раскрытыми глазами. Ресницы у нее были сильно накрашены. Под глазами сеть морщинок. И много морщинок на шее.
— Что значит — остаешься? — недоверчиво спросила она.
Он взялся за спинку стула.
— Можно нам посидеть с тобой? — спросил он. — Это Гриша Быков. Сын Быкова.
Тогда она улыбнулась Грише той самой привычно-обещающей ослепительной улыбкой, которую так ненавидел Дауге.