Яблоко для тролля - Наталья Володина

Наталья Володина

Яблоко для тролля

1

— Смотри, чайка попалась. Очень жирная.

— Интересно, эта чайка тетя или дядя?

— Чайка — это мясо. Тут важен возраст, а не пол.

— Почему?

— Старые — все жилистые. Вчерашняя старуха в зубах завязла, до сих пор с клыков свисает, будто я водоросли жрал, как люпень.

— Открой пасть-то. Тоже герой — зубы в два ряда, а чистить не умеешь. Люпень ты и есть.

— За люпеня ответишь!

— Ладно тебе! Лучше подумай, как домой ее понесем? Видишь, клюв — с папин клык.

— С мамин.

— Я и маминым в нос не хочу. И лапы еще! Говерь с крыльями, а не птица. И когти.

— У меня тоже, — Люс вытянул пушистые лапки и сделал когти веером.

— Ты и доставай.

Подкрались к ловушке поближе. Птица, присев на зад, долбила клювом камень, придавивший хвост.

Хвост был длинный. Камень тяжелый и крепкий. Было ясно, что если не вмешаются Боги, ситуация и за сотню оборотов не изменится. Львята расслабились и легли на песок. Люс — пузом, Брита — брюхом.

Чайка стучала по камню куда-то назад себя и смотрела искоса, низко голову наклоня. Неприятно так смотрела. Желчно. Молча. Неудобно, знаете ли, изъясняться в такой позе. Впрочем, первой заговорила именно она.

— А помочь?

Ей пришлось прервать увлекательное занятие и задрать голову: вмиг львята повисли в воздухе парой надутых шаров. Шерсть распушилась, словно каждый волосок неожиданно опротивел соседу и решил расти автономно. Картинка получилась красивая, но продолжалась недолго. Пузо и брюхо шлепнулись на прежние места. Еще какое-то время падал песок. Сверху.

— Люс.

— Ага?

— Чайки не разговаривают.

— Не-а.

— И мы не грызли корешки.

— Не-а.

— Божечки! — проворчала птица. — Набросали всякого мусора на хвост. Мало того, что унизительно, так ведь еще и неудобно. Думаете, сидеть на заднице для меня обычное дело?

— Заткнись! — икнул Люс.

— С чего бы? — фыркнула чайка.

— Мясо молчит.

— Мясо молчит, а я говорю. Какой вывод отсюда следует?

— Ты не мясо, — мявкнула Брита.

— Сожрем — и замолчишь, — пообещал Люс.

— Девочка получилась умная, а мальчик деятельный. Перспективное потомство, — определила птица.

— Отвалите камешек?

— Уже побежали. За папой. Он с тобой болтать не будет!

— А что он со мной будет?

— Жрать.

— Какой упертый мальчик. Все жрать да жрать. Маньяк, а не ребенок!.. Не надо нам папы. На сделку пойдете?

— Не пойдем.

— Почему это, интересно?

— Ты — жирная, — припечатал Люс, облизываясь.

— Погоди, Люс, кто знает, что может говорящая чайка? — вмешалась Брита.

— Вот именно! — подхватила птица. — Вдруг я умею нечто особенное?

— Скакать на одной лапе? — удивился Люс.

— Рассказывать сказки, — догадалась Брита.

— Ска-азки… Мне бы лучше…

— Пожрать, — закончила чайка. — Я буду приносить тебе рыбу.

— Каждый день. Много. Долго…

— Стоп! Одна рыбина и одна сказка ежедневно. Отвалите камешек.

— Люс, помоги, — Брита прижалась мягким плечом к валуну. — Ты ведь не обманешь нас, птица? Дай слово.

— Все та же вера, — усмехнулась та. — Какое слово предпочитаете? На выбор: честное октябряцкое, зуб дам, клянусь пфеннингом моей бабушки… Одна история и одна рыбина в день. Ну, раз-два! Уфф…

Давненько я так долго не сидела. Рыбы у меня сегодня, как видите, нет, зато сказка будет длинная. И с продолжением.

Львята поудобнее устроили на песке пузо и брюхо и услышали:

— Жил-был Тролль…

2

Тут я не выдержала, изловила возлюбленное чадо, подняла за чудесные розовые ушки и шлепнула его попкой ни в чем не повинное вагонное сидение. Если б я вовремя позаботилась о появлении на свет второго чада, то хлопнула б их сейчас друг об друга. А так — сиденье пострадало. Оно за двое суток натерпелось страху и за себя, и за вагон, и за систему железнодорожного сообщения в совокупности. Я, конечно, знала, что рискую не одна, да захотелось похвастаться перед друзьями главным достижением жизни. Прибитое к сиденью, достижение выглядело вполне адекватно: голубые глазки, длинные локоны, замызганная одежонка (вагон стал существенно чище).

— Мама! — воззвал Геничка. — Пока мы едем, моя сильность на сколько повысилась?

— На столько же, на сколько упала крепкость вагона.

— А это много?

— Можем и не доехать.

— Ура! — возрадовался Геничка и попытался вскочить. Видимо, наращивание сильности требовало непрерывности процесса.

— Сидеть! — заорала я жутким голосом, от которого повылазили из орбит последние оконные стекла и глаза пассажиров. — Сидеть, или…

— Что? — поинтересовался ребенок, взирая на меня с радостным любопытством. Пришлось выдохнуть.

— Песенку спою, — вяло закончила я, тоскливо вспоминая последний наш с Геничкой и K° совместный хоровой опыт, произведенный минут сорок назад. Пели все. На лицах попутчиков отражалось многое, в зависимости от конкретного темпераментовладельца или носителя половой конституции. Помню ужас, отвращение, депрессию, покорность, мировую скорбь. Счастья не припоминаю.

— Может тебе, внучек, сказочку рассказать? Про курочку Рябу, — прозвучал жалобный голосок откуда-то из-за шторки.

— Про Рябу не надо. Там не бьются.

Я поняла, что людей нужно спасать.

— Расскажу тебе про Тролля. Там бьются.

— Часто?

— Иногда.

— Пусть почаще, да, мамочка? И плохие должны все время оживать, чтобы снова было с кем биться.

— Договорились. Итак, жил-был Тролль…

3

Жил-был Тролль. Когда-то, много веков назад был он волшебником, умел делать всякие штуки: двигать горы и ушами, превращать головешки в золото, а уродин — в красавиц, рисовать мамонтов на скалах и петь на три голоса. Но как-то раз он на неделю охрип, искупавшись в ледяном ручье, заклинания никак не выговаривались, и Тролль ничего чудесного не вытворял. А к концу недели понял, что мир без его волшебства не изменился. Золота хватало, уродины изобрели косметику, а уши шевелились и без приказаний. «Что ж, — подумал он, — пусть так». И стал просто жить. Попадал, конечно, в разные передряги, но силу свою великую не применял, выкручивался как обычный человек. Со временем он и выглядеть стал, как человек. Небольшого для мужчины росточка, щупленький, жилистый, перья на голове выродились в волосы, правда, по-прежнему топорщились во все стороны и усилиям ножниц и гребня не поддавались. Остались с тех давних, волшебных пор с ним только вечная его жизнь, ярко-фиолетовые глаза, да любовь к сочинению дурацких песенок. Песенки вырастали в душе как бабочки в коконе и, повзрослев, улетали и порхали совершенно самостоятельно. Иногда Тролль считал их своими детьми. Других ему дано не было.