Про повесть о королевстве поли (пояснение к повести «Дайте руку королю») - Игорь Гергенрёдер

Игорь Гергенрёдер

Про повесть о королевстве поли (пояснение к повести «Дайте руку королю»)

Будучи в отпуске летом 1978, я приехал из Новокуйбышевска в Москву, куда нередко ездил по делам, не по делу. То есть оно было – и, пожалуй что поглавнее всех предыдущих, но такое, что им лишь в отпуске и заниматься. Меня не отпускала тяга взяться за книгу о том, как я в детстве лечился в Москве. Я оказался в научно-исследовательском институте без малого шестилетним и провёл более года в здании, где мне навсегда въелись в память цвета стен в коридоре, в палате, в столовой, в уборной. Что говорить об обитателях, которые, стоило закрыть глаза, появлялись передо мной в цепко впечатляющей ясности?

Пойдя в первый класс, я заявил родителям, что напишу «историю про то, как было в Москве». На протяжении школьных лет я не раз пытался приступить к делу, но меня топила в пучине неисчерпаемость воспоминаний. Начать с самого начала и последовательно рассказывать, рассказывать? Чувство, что это невозможно, нагоняло растерянность. Мне всего не описать. А если выбирать – то что именно? Я пасовал. Проблему, безусловно, ждало разрешение, надо было лишь учиться. Однако взросление принесло свою муку: всё неумолимее осознавалось время, в котором живёшь, время, отмеченное непреложным: писать можно не обо всём. Тем дальше, чем очевиднее становилось: то, что я хочу написать, не опубликуют.

Я учился в университете, работал в газетах, и моё московское лечение вновь и вновь вызывало приступы беспокойства: не было сомнений – вещь получится сильная, так бы и взяться за неё!.. чтобы в итоге рукопись осталась желтеть в папке? Соображение, что когда-нибудь настанет миг и она увидит свет, не вооружало меня необходимой вдохновенной решимостью.

Бывало, мне доводилось разговориться с кем-нибудь, к кому я чувствовал доверие, и поделиться тем, что донимало меня. В июле 1978 на турбазе я беседовал под ушицу и водку с одним из давних членов областной писательской организации Куйбышева (ныне Самары) – человеком завидных ума и опыта. Он с неподдельным интересом кивал, похохатывал, когда я описывал старшую сестру Бах-бах, Сашку-короля, его свиту, внимание профессионала было мне донельзя лестно. Угостившись очередным эпизодом, он воскликнул: «Как это всё должно заиграть в книге! Но – тема непроходная!» Развёл руками, я вздохнул, мы поглощали вкусную уху, «Ну-ну», – поощрил меня писатель к дальнейшему рассказу.

Дошёл черёд до визитов «военврачей» – мой слушатель стал мрачен. Я подробно рассказывал, как военные врачи меня обследовали, писатель был чуток к каждому слову. Я высказал то, что слышал от нянек: врачам требовались для опытов перенёсшие болезнь дети.

Мой собеседник задумчиво взял чистый стакан, налил почти до края ухой из тарелки, запил ею порцию водки и, окунув в солонку хлебную корочку, пожёвывал её. Один мой знакомый, проговорил он, знает про это. Очень порядочный человек, хороший журналист и прозаик – я ему с первой книгой помог. То, что он знает, крепко ему повредило, он не процветает. Хочешь – встреться с ним. Увидит, что ты был кандидатом в подопытные, и расскажет тебе… Если бы я был на твоём месте, произнёс писатель, я бы хотел узнать, по возможности, всё.

Знакомый его жил в Москве. Двухнедельный заезд на турбазу закончился, у меня имелось ещё едва ли не пол-отпуска, и вскоре я сошёл с самолёта в Домодедово. Прежде всего, мне хотелось взглянуть на место действия, пусть и скрытое стенами; такой страстишки не было в былые приезды в столицу.

Я отправился по адресу на другой день, со свежими силами.

Безоблачность утра навевала чувство, что ненастье если и может случиться, то вряд ли тут или вряд ли в обозримом будущем. Поднявшись из метро на станции «Октябрьская», немного проехав на троллейбусе до остановки «Улица Стасовой», я вскоре остановился перед входом в здание, стоящее к тротуару торцом. Слева от двери имелась пластина с надписью столбиком под стеклом: «Центральный ордена Трудового Красного Знамени научно-исследовательский институт ортопедии и протезостроения».

Название совпадало, хотя и не полностью, с тем, которое сохраняли бумаги, оставшиеся от общения моих родителей с сотрудниками института. Вот его адрес и наименование в 1958 году: Москва, В – 71, II-ой Донской проезд, дом 4а, Центральный научно-исследовательский институт протезирования и протезостроения. Теперь же я стал списывать в блокнот название, которое, видимо, обновилось, и как тряслись руки! Меня едва не колотило от ощущения – какой кусок жизни прожит тут, в этом доме!

Надо было успокоиться, и я простоял довольно долго. От здания веяло чем-то тягостным, что можно было бы назвать казённой враждебностью летнему дню. Наконец я нажал на солидную дверь и вошёл: мгновенно узнал вестибюль. Разумеется, он оказался жалко-тесным в сравнении с тем величественным, который царил в моей памяти. За конторкой сидел пенсионного возраста вахтёр в синем халате, доброжелательно смотревший, как я озираю помещение. Что можно было сказать ему? Девятнадцать лет назад мать забрала меня отсюда. Он улыбался, и так и слышалось: «Понятно… Детская-то память – дело такое…» Но ничего вахтёр не сказал. Я попросил разрешения посидеть в вестибюле на скамье, он, всё так же улыбаясь, кивнул: «Сидите, конечно».

Было тяжело вслушиваться в то, что творилось в недрах здания, ничего более или менее разборчивого не долетало, но меня дрожью пробирало представление: там сейчас идёт та самая угрюмо бесчинствующая жизнь, что и при мне. Кажется, надо бы постараться и под каким-нибудь предлогом войти взглянуть. Но нет. Не хотелось видеть там незнакомые персонажи.

Я подошёл к вахтёру, спросил, не выпьет ли он со мной – схожу, принесу… Он, не расставаясь с улыбкой, твёрдо отказался.

Выйдя на улицу, я тронул рукой садовую ограду. Когда-то в летние дни больным разрешали выходить в прилегающий к институту сад: деревья в нём представали во множестве, росла густая высокая трава, кусты сплетались ветками один с другим, мне помнились ягоды.

Теперь за оградой помещался садик, где кошке негде спрятаться. Двое детей-инвалидов, опираясь на палки, двигались по аллейке.

Мне подумалось, как скоро вытеснится из памяти этот садик тем детски большим и пышным? Всем умом впав в воспоминания, я шёл по улице, пока мне не преградил путь светофор. Глянув по сторонам, заметил скамейку, сел на неё – был в отключке. Потом, помню, вскинул взгляд к небу в мольбе, чтобы книга получилась и увидела свет. И обнаружил край грозовой почти чёрной тучи рядом с солнцем.

Меня ждала заблаговременно обговорённая встреча с журналистом, знакомым самарского писателя, оставалось лишь узнать по телефону, всё ли без изменений. Я был в телефонной будке, когда по ней ударил ливень, струи скользнули по стеклу.

Основная часть пути до места встречи пришлась на метро, и всё равно я ступил под кров шашлычной, будто из-под душа.

Мой коллега прибыл минут через пять, узнанный мною по полуседой бородке, о которой он предупредил. От ливня его укрыли зонт и плащ; видя меня измокшим, он расстроился, сетуя, что мне не во что переодеться и простуда неминуема. Подняв свой стакан, он сказал: «Со знакомством!» – и, стукнув им о мой, добавил: «А вам для сугрева!»

Мы проговорили полтора часа, затем в истекающие отпускные дни я два раза побывал у него дома. Он стал со мной совсем откровенным.

В своё время он успешно показал себя популяризатором научных достижений и однажды, из-за оплошности в верхах, получил задание, которым, по его выражению, «был поставлен в соприкосновение со злыми секретами». Любознательный журналист оказался любопытным. И хотя он не написал и не думал писать о чём-либо секретном, его изгнали из круга тех, кто допускался к освещению важных научных разработок.

Он сказал мне, что «жалеет и не жалеет о результатах борьбы любопытства и благоразумия». Он говорил о биологическом оружии, о работе над тем, что фигурировало как «бэшка», – и так и виделось, что мне её вводят. В его рассказах прозвучало название биологического института «Загорск-6» спецуправления генштаба, я услышал имена, фамилии специалистов, занимавшихся «бэшкой», стал задавать вопросы о внешности – четыре портрета совпали с теми, что отпечатались в памяти. Совпала с незабытой фамилия Златоверов. Я помнил, как тот называл троих подчинённых: Радик, Миха, Тольша. Обращения сходились с именами и портретами тех, кого рассказчик назвал Бебяковым, Овечкиным и Фоминых.

Мне давно не давало покоя: не огрех ли памяти, что на военных под небрежно накинутыми халатами была не форма, а стиляжьи пёстрые рубашки? Мой друг кивнул, сказав: наших общих знакомых он чаще видел в штатском.

На прощанье он снабдил меня адресом челябинского журналиста, своего товарища со времён учёбы, с которым накануне поговорил по телефону. Челябинец слышал кое-что о том, что делалось на засекреченном объекте «Новогорный-2».