Поцелуй - Наталья Баранская

Наталья Баранская

Поцелуй

И пока они опускались — все одиннадцать этажей — длился этот немыслимый поцелуй.

Лифт остановился, открыл нехотя дверцы, и только тут он разомкнул руки и отпустил ее.

Может, и следовало что-нибудь сказать, хотя бы воскликнуть «ну и ну!» или «вы с ума сошли!», но дыханье еще не успокоилось, и она промолчала. Молчал и он.

Надежда Михайловна пошла вперед — спокойно, неспешно, только стройная спина выражала отчуждение. Виктор догнал ее, остановил — стал закуривать. Дул холодный сырой ветер, в котором таяли редкие снежинки. Она смотрела на его лицо в коротких вспышках огня. Он был хорош — крупные черты, твердый рот. Смотрела на огонь в сомкнутых ладонях и думала, как хорошо предаться таким рукам — сильным, надежным, твердым.

Это было хорошо, но не для нее. Она вздохнула, повернулась и пошла дальше, к автобусу. Ей хотелось остаться одной.

Ничего, собственно, не случилось. Были у общих знакомых на семейном торжестве. Встречались здесь и раньше раза два-три. Виктор — старший приятель молодого поколенья, она — молодая знакомая родителей. Впрочем, больше тридцати пяти ей не дают. Она еще интересная женщина — изящная, живая. И сегодня — она это знает — была особенно привлекательна.

Когда гости стали расходиться и Надежда Михайловна поднялась тоже, Виктор сказал: «Подождите, я ставлю вашу любимую пластинку». Она осталась, не спросив даже, какую пластинку он держит в руках. Действительно, она любила Грига, но Виктор не мог этого знать. Случайность? Или судьба? Слушая песню Сольвейг, Надежда Михайловна не печалилась, как обычно, а посмеивалась: «Зацепила молодого парня!» Радовалась бездумно, и даже чуть бесстыдно радовалась.

А теперь он шагает рядом, и она не знает, что с ним делать.

Но тут мелькнул зеленый огонек, заскрипели тормоза — Виктор остановил такси. Он спросил, куда ее везти, и как только машина тронулась, обхватил ее за плечи, пытаясь привлечь к себе. Она не поддалась, но сердце ее замерло и тотчас забилось — совсем как в лифте. Все же он крепко взял ее под руку и придвинул колени к ее ногам. Она отстранилась. «Происшествие» — так она квалифицировала поцелуй в лифте — начинало превращаться в банальное приключенье. Он везет ее через всю Москву, с юго-запада на северо-восток, в первом часу ночи. Надежда Михайловна скептически относилась к рыцарским устремлениям мужчин. Если это корыстные побужденья, то они напрасны — уже год как ее личный счет в любовных делах закрыт.

Она освободилась от его руки, открыла сумку, будто ей надо достать платок или кошелек (но, конечно же, не очки), а Виктор, спросив разрешенья, вытащил сигареты. Такси мчалось по ночным асфальтовым просторам. Молчанье становилось напряженным.

— Вы как будто филолог, а чем занимаетесь или кем? — спросил Виктор.

— Филолог, а точнее — лингвист. Занимаюсь словарем синонимов. — Надежда Михайловна обрадовалась разговору, отвечала охотно.

— Синонимы… Разное звучанье, общий смысл?

— Что значит «общий»? Одинаковый или близкий смысл.

— Тонкости. Для художника необязательные. Я уверен — немногие филологи знают, что такое темпера или сангина.

Нет, разговор не получался. Напряженность не проходила.

— Ах, «сангина»? Действительно… Тогда вот вам… «омонимы». Ну? — Она пыталась внести оживленье в принужденную беседу. Напрасно.

— Омонимы? Синонимы — синонимы, омонимы-омонимы… — бездумно повторял Виктор.

Тут неожиданно в разговор вступил водитель.

— А что, анонимы — люди неглупые. Мнение свое высказать хочется каждому…

Все засмеялись. Московские таксисты известные остроумцы!

Доехали. Виктор вышел, помог выйти Надежде Михайловне и захлопнул дверцу.

— Благодарю вас, вы очень любезны.

Это прозвучало холоднее, чем ей хотелось.

Но Виктор и не думал затягивать прощанье. Поцеловал ее руку, сел рядом с шофером и уехал.

«Ну и хорошо», — сказала Надежда Михайловна, поднимаясь наверх. «Хорошо, хорошо, даже очень хорошо», — промурлыкала она, запираясь в своей однокомнатной квартире. Тут, в ее милом обжитом доме, «происшествие» должно быстро забыться.

Однако вместо того, чтобы скорей лечь, Надежда Михайловна села к зеркалу и принялась изучать свое лицо. Она устала. Легкий румянец погас, четче выступили морщинки. Обыкновенная женщина за сорок лет. Это отчетливо видно в зеркале… Она сняла бусы и кольца, сбросила платье и пошла в ванную.

Как только она легла и вытянулась на спине блаженно, так ощутила твердые сухие губы, сжавшие ее рот… Она повернулась на бок — скорее спать! Но год за годом пошли разматываться воспоминанья: первая любовь и военная разлука, радости и горести семейной жизни, разлад и развод, одинокое материнство, и работа, работа, работа — тяжесть и радость. А чуть в стороне — от работы, от дочери — обманчивые увлеченья, любовь не любовь, ревность, прощанья… И наконец — стойкое равновесие.

Не такое уж стойкое, оказывается.

Надежда Михайловна приняла снотворное и сердито передвинула стрелку будильника. «Спи, бабушка!» — оказала она ехидно. Полгода назад ее дочь родила девочку.

Встала Надежда Михайловна с трудом и весь день была подвядшая, недовольная собой. И вот что странно: она чувствовала себя брошенной! Не ерунда это, не насмешка ли?

Она пыталась с головой погрузиться в синонимы, переключиться на материнские чувства — как там Натуля в своем унылом Чертанове… Не помогло. Неохотно множились синонимы. Дочь была не одна — с мужем. А Надежда Михайловна — старший научный сотрудник института АН СССР, обитательница однокомнатной квартиры, интересная женщина — была все-таки оставленная, покинутая, брошенная, или в просторечном обороте — совсем ужасно! — брошенка.

Виктор позвонил вечером. Должно быть, узнал телефон в справочном. Сказал: «Я должен вас видеть непременно».

— Должны? — она хотела, чтобы это прозвучало насмешливо, а получилось радостно.

— Хорошо, не должен, а хочу, очень хочу вас видеть. Разрешите мне приехать. Сейчас…

— Как «сейчас»? — испугалась она. — Это невозможно.

— Тогда завтра. Когда вы приходите с работы? Хорошо, я буду в восемь.

Свиданье было назначено прежде, чем она успела согласиться. Но разве она не хотела этого? Хватит, довольно сложностей. Все просто и хорошо. Маленькие радости? Пусть маленькие, раз больших нет…

И Надежда Михайловна взялась за уборку, потом приняла ванну, сделала дрожжевую маску и пораньше легла спать. Даже не успев подумать, что наденет вечером, — заснула.

Встала освеженная, с удовольствием прошла часть пути пешком. И весь день пели в ней слова Сольвейг: «И ты ко мне вернешься, мне сердце говорит, мне сердце говорит…» Впрочем, песнопенья эти она заглушала насмешками — это уж слишком.

Надежда Михайловна решила уйти на час раньше, чтобы приготовиться к вечеру. Еще надо сделать покупки к ужину. Она была в пальто, когда позвонила дочь.

Наташа просила ее приехать. Хорошо бы с ночевкой. Сережа опять придет поздно. Девочка много плачет, — должно быть, зубки. У них сильный ветер, дует в окна, холодно. Очень неуютно. Они сейчас возвращаются с прогулки. И если нетрудно, пусть мама купит фруктов, здесь их нет. И еще просьба — наменять двушек для автомата.

Надежда Михайловна представила дочь — тоненькую, высокую — в телефонной будке, возле которой стоит синяя коляска с поднятым верхом. Из-под мохеровой голубой шапочки выбились светлые прямые пряди, а кончик длинного аккуратного носика покраснел — она всегда быстро замерзает на улице.

Огорчать дочь было неприятно, но Надежда Михайловна сказала твердо, что приехать не может.

Делая покупки к вечеру, она купила заодно яблок и винограду для Наташи. Дома положила закуски и фрукты в холодильник, вино выставила на балкон, полежала десять минут на спине с закрытыми глазами, потом оделась и пошла на кухню — приготовить все к ужину.

Нарезала хлеб, открыла консервы, набросила на стол полосатую веселую скатерку, поставила керамические желтые тарелки и синие чашки. Даже пристроила веточку плюща в высокий стакан. Полюбовалась — стол выглядел по-весеннему. Да, она забыла бокалы! И вот в ту минуту, когда она ставила на стол дымчатые бокалы чешского стекла, она подумала тревожно, что ничего, решительно ничего не знает о своем госте: его вкусах, привычках, взглядах. Все ей неведомо. Может, ей будет хорошо с ним сегодня, но что ждет ее завтра? Вдруг, оставшись с ней до утра, он скажет, что намерен здесь жить. Или наоборот: в какое-то утро исчезнет и больше никогда не придет. Но до того, как оставить ее, он сделается невнимателен, забывчив, она же — подозрительна и ревнива. Он молод, красив. Страх старости удесятерится в ней. Начнет считать морщины, красить волосы, ходить по косметичкам. Потеряет свою независимость, потеряет счастливую легкость хорошо поработавшего и хорошо отдохнувшего человека… Боже мой, она даже не знает его фамилии, не знает, женат ли он! Впрочем, какое ей до этого дело? Ведь не собирается она за него замуж.