Когда зацветет папоротник - Светлана Алешина

Светлана Алешина

Когда зацветет папоротник

Глава 1

Открытку, только что полученную от Маринки с Виктором из Карелии, я успела дочитать только до половины. Маринка бисерным почерком подробно расписывала, как ей нравится путешествовать с Виктором на байдарке по карельским озерам и какой чудный городок Калевала на озере Среднее Куйто, и что они с Виктором правильно сделали, что не поехали на Канарские острова, как я им предлагала, а выбрали Карелию, и что никогда в жизни она не думала… О чем именно она никогда в жизни не думала, я так и не узнала, потому что, когда я дочитала до этого места, зазвонил телефон.

— Алло! Редакция газеты «Свидетель». Главный редактор Ольга Бойкова. Представьтесь, пожалуйста…

Ответ, который я услышала, заставил меня забыть об открытке и о самой Маринке, отправившейся с Виктором в свадебное путешествие.

— Капитан Барулин, уголовный розыск. Вы можете подтвердить личность подростка, назвавшегося Романом Тихоновым? Не хотелось бы его задерживать, но у него нет с собой никаких документов…

— Ромка? — воскликнула я. — Вы его задержали? А что случилось?

— Ну, если он действительно Роман Тихонов из художественного училища, то с ним ничего особенного не случилось. И мы его тотчас отпустим. Вы не могли бы приехать сюда и посмотреть на этого Романа?

— Куда? — немедленно спросила я.

— В художественный музей, — ответил капитан. — Он сейчас закрыт, скажете, что я вас вызвал, вас ко мне проведут.

— Я приеду через десять минут, — ответила я. — Но вы уверены, что с Ромой все в порядке?

— Да не волнуйтесь, все в порядке, — усмехнулся капитан, но все же добавил: — Если это, конечно, он…

Услышав, что меня вызвал капитан Барулин, стоящий у входа в музей сержант милиции разрешил мне войти и сообщил, что капитана я найду в кабинете директора.

— Что случилось-то? — спросила я у него.

— Идите, девушка, идите, — ответил сержант. — Капитан вам расскажет, если сочтет нужным.

В огромном зале музея на втором этаже, через который нужно было пройти, чтобы попасть в кабинет директора, кроме двух милиционеров, разглядывающих портрет императрицы Екатерины Второй, никого не было. Они проводили меня глазами, но не остановили.

Дверь в кабинет была открыта, и в тишине пустого музея далеко было слышно, как мальчишеский голос произнес фразу:

— Я же вам говорил, Павел Васильевич, что я видел его сегодня утром, мы с ним работали в третьем фонде, разбирали, что уцелело после потопа.

«Это Ромка! — узнала я. — Кого он видел-то?»

— Константин Дмитрич ушел часов в двенадцать, — продолжал Ромка, когда я уже подходила к двери кабинета. — А я остался дальше работать. В три закончил, пошел домой, а когда из музея вышел, меня ваши милиционеры остановили…

В этот момент я вошла в кабинет.

За столом директора сидел капитан милиции, очевидно, тот самый, который попросил меня сюда приехать. С другой стороны стола, спиной ко мне сидел Ромка, я сразу узнала его вихрастый затылок и слегка оттопыренные уши. Да и куртка на нем была та самая, в которой он появлялся вчера в редакции.

Когда я вошла, капитан внимательно на меня посмотрел, стараясь понять, узнала я сидящего перед ним подростка или нет.

— Рома? — сказала я, и он тут же резко повернулся на мой голос. Я посмотрела на капитана: — Что случилось?

— Я лучше отвечу на ваш вопрос. — Капитан показал Ромке на дверь. — Иди, парень, подожди там, пока мы тут переговорим.

Ромка вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь. Музейная тишина вообще не располагала к резким движениям, но мне показалось, что на этот раз она в музее прямо-таки гнетущая.

— Так это действительно Рома Тихонов? — спросил меня капитан.

— Да, это он, — пожала я плечами. — Вы обещали объяснить мне, в чем дело.

— Я, собственно, был почти уверен, что он не врет, — сказал капитан. — Почти. Но убедиться было необходимо. Он говорит, что мать в больнице, в училище нет сейчас никого, каникулы, и назвал вас, редактора газеты, в которой он якобы работает внештатным корреспондентом. Но документов при нем никаких, а история тут произошла слишком серьезная — убийство.

— Надеюсь, он не имеет к нему отношения? — спросила я. — Я могу лишний раз подтвердить, что это и в самом деле Рома Тихонов, что знаю его уже с полгода, что он сотрудничает с нашей газетой. Вот его карточка. Мы на каждого внештатника заводим карточки, где отмечаем их публикации. Ну, знаете, чтобы не забыть об их хороших материалах и помнить о неудачных.

Я достала из сумочки карточку и положила на стол перед Барулиным. Он мельком посмотрел на наклеенную на ней фотографию и, кивнув головой, подвинул карточку опять мне.

— Спасибо, это мне не нужно, — сказал он. — К убийству ваш Роман Тихонов, к счастью, отношения не имеет. Но последние дни именно он работал с убитым, и, естественно, я надеялся, что он хоть как-то прояснит картину.

Капитан вздохнул.

— Но он ничего существенного нам не сказал. Можете его забирать. Извините, что пришлось вас побеспокоить.

— А кто убит? — спросила я.

— Только прошу вас, без всяких домыслов, — капитан поднял на меня глаза. — Только известные вам факты. Я имею в виду, если будете об этом писать.

Я хотела уже возмутиться, но капитан понял сам, что сказал лишнее, и тут же поправился:

— Впрочем, боюсь, мои опасения напрасны. Вашу газету я знаю, вы никогда этим не грешите. Так вот, убит художник Константин Дмитриевич Фомин. В двух шагах от музея, в сквере…

— Но при чем здесь Рома? — перебила я его. — Почему вы его задержали?

— Ни при чем, — вздохнул капитан. — А задержали мы не одного его, а всех, кто оказался около места убийства без документов.

— Так что же там произошло? — спросила я. — Нашли убийцу?

Капитан посмотрел на меня устало.

— Скорее всего случайная пьяная драка, — сказал он. — Рядом с убитым лежала пустая бутылка вина «Анапа», объемом ноль-семь литра.

«Понятно, — подумала я. — Не нашли и теперь уже не найдут никогда».

— Не смею вас больше задерживать, — сказал мне капитан и встал. — Не забудьте захватить с собой своего внештатного корреспондента. И посоветуйте ему всегда носить с собой хотя бы редакционное удостоверение.

Ромка ждал меня в том же зале, где слонялись два милиционера. Он сидел на стуле петровских времен и смотрел в одну точку на полу.

— Пошли, — сказала я ему. — Домой сегодня не пойдешь. Нечего там в одиночку куковать. У меня или у Сергея Ивановича переночуешь.

— Лучше у тебя, — буркнул Ромка. — Кряжимский — зануда!

— Не хами, — сказала я. — Он не зануда, а старый холостяк… К матери завтра пойдешь, не рассказывай ничего, незачем ее волновать.

— Сам знаю! — ответил Ромка.

— Роман! — сказала я. — Я ведь обижусь — тебе же хуже будет. Начнешь ко мне подлизываться.

— Да что вы все — «Роман! Роман!», — выкрикнул Ромка. — Почему он мне не поверил?! Зачем он тебя вызвал? Я назвал ему свое имя! Я же не соврал!

— А почему он должен был тебе верить? — возразила я. — И вообще, Ромка! Перестань себя вести как капризный ребенок! А то пойдешь ночевать к Кряжимскому… И будешь весь вечер слушать его поучения и наставления, а всю ночь — его храп.

Ромка был самым младшим членом нашего небольшого коллектива, и все мы считали своим долгом шефствовать над ним.

Самый старый из наших мужчин и самый опытный из журналистов, Сергей Иванович Кряжимский, постоянно нагружал его всевозможной информацией, которой он был просто переполнен, и без устали внушал ему одну и ту же, самую главную, как ему казалось, мысль — «Информация — превыше всего! Кто владеет информацией, тот владеет ситуацией!».

Виктор, молчаливый, лаконичный и спокойный, обучал его искусству делать отличные снимки в любое время суток и при любой погоде, а также чувствительно избивал его иногда, демонстрируя по просьбе Ромки боевые приемы всевозможных восточных единоборств.

Моя секретарша и подруга Марина пыталась привить Ромке любовь к литературе вообще и к своему любимому Гете — в частности.

Я… С Ромкой я пережила один из самых, пожалуй, острых моментов моей душевной биографии. Познакомившись с ним случайно при расследовании одного дела, я привязалась к этому юноше, почувствовав, что хочу именно такого сына, как он. К счастью, я быстро поняла, что мне не следует привязываться к нему слишком сильно, хотя бы потому, что у него есть родная мать. И с тех пор старалась держать его на средней дистанции, уменьшение ее не принесло бы ничего хорошего ни мне, ни ему.

Но в процессе его воспитания я делала, по-моему, наиболее ответственную и тонкую работу — учила его быть самостоятельным, воспитывать в себе мужчину, избавляться от зависимости от матери.