Хайматохаре - Эрнст Теодор Амадей Гофман

Эрнст Теодор Амадей Гофман

Хайматохаре

ПРЕДИСЛОВИЕ

Э.-Т.-А. Гофман

1. ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ ГЕНЕРАЛ-КАПИТАНУ И ГУБЕРНАТОРУ НОВОГО ЮЖНОГО УЭЛЬСА

Порт-Джексон, 21 июня 18… года

Ваше превосходительство соблаговолило приказать, чтобы мой друг, господин Браутон, принял участие в экспедиции, которая снаряжается на Оаху, в качестве естествоиспытателя.

Давно я лелеял заветнейшее желание вновь посетить Оаху, ибо краткость моего последнего пребывания там не позволила мне довести до известного завершения многие из моих чрезвычайно примечательных естественноисторических наблюдений. Теперь это желание стало вдвойне живее, ибо мы оба, я и господин Браутон, неразрывно связаны друг с другом нашей наукой, общими исследованиями, мы издавна привыкли совместно вести наши наблюдения и, мгновенно делясь ими, помогать друг другу. Посему я и прошу Ваше превосходительство дать мне разрешение сопровождать моего друга Браутона в экспедиции на Оаху.

С глубоким почтением и проч.

Дж. Мензис.

Р. S. К просьбам и желаниям моего друга Мензиса я присовокупляю и свои, дабы Ваше превосходительство соблаговолило разрешить ему отправиться вместе со мной на Оаху. Лишь вместе с ним, лишь если он с неизменной любовью будет разделять все мои устремления, я смогу совершить то, чего от меня ожидают.

А. Браутон.

2. ОТВЕТ ГУБЕРНАТОРА

С глубоким удовлетворением я отмечаю, что Вас, господа, Ваша наука связала такой сердечною дружбою, что от этого прекрасного союза, от этой общности стремлений можно ожидать самых богатых, самых великолепных плодов. По этой причине я, хотя команда корабля «Дискавери» уже целиком подобрана, разрешаю господину Мензису принять участие в экспедиции на Оаху и немедля отдам капитану Блаю соответствующие распоряжения.

Губернатор (подпись).

3. ДЖ. МЕНЗИС — В ЛОНДОН, Э. ДЖОНСТОНУ

Борт корабля «Дискавери», 2 июля 18…

Ты прав, мой дорогой друг, когда я писал тебе в последний раз, меня иногда терзали приступы сплина. Жизнь в Порт-Джексоне вызывала у меня величайшую скуку, с мучительной тоской я вспоминал о моем чудесном рае, моем прелестном Оаху, который я покинул лишь недавно. Мой друг Браутон, человек образованный и к тому же добродушный, был единственным, кто мог меня развеселить и ободрить для занятий наукой, но и он, как и я, стремился прочь из Порт-Джексона, где мало что могло питать наш порыв к науке. Если не ошибаюсь, я уже писал тебе, что королю Оаху, по имени Теимоту, был обещан прекрасный корабль, который надлежало построить и оснастить в Порт-Джексоне. Это было исполнено, капитан Блай получил приказ доставить корабль на Оаху и задержаться там на некоторое время, чтобы упрочить дружественный союз с Теимоту. Как забилось мое сердце от радости, ибо я решил, что я, несомненно, тоже поеду; но меня, как гром с ясного неба, поразило решение губернатора, что Браутон должен готовиться к плаванию. «Дискавери», предназначенное для экспедиции на Оаху, — не слишком большое судно, не приспособленное к тому, чтобы взять, кроме самой необходимой команды, еще и пассажиров, тем меньше было у меня надежды, что мое желание сопровождать Браутона осуществится. Однако этот благородный человек, столь искренне преданный мне сердцем и душою, так деятельно поддержал мои намерения, что губернатор дал свое согласие. Из пометы в начале моего письма ты видишь, что мы оба, Браутон и я, уже в пути.

О, какая чудная жизнь мне предстоит! Грудь моя вздымается от надежды и томительного нетерпения, когда я думаю о том, как ежедневно, даже ежечасно природа будет мне открывать свою богатую сокровищницу, чтобы я мог то одну, то другую никем не изученную редкость присвоить себе, назвать моим никем не виданное чудо!

Я вижу, как ты иронически посмеиваешься над моим энтузиазмом, слышу, как ты говоришь: «Ну да, он вернется с новым Сваммердамом в кармане, но если я его спрошу о склонностях, нравах, обычаях, об образе жизни тех чужеземных народов, которые он повидал, если я захочу узнать подробности, которых нет ни в одном путевом дневнике, которые передаются только из уст в уста, — тогда он покажет мне два-три плаща и несколько коралловых бус, а кроме этого ему сказать будет нечего. Ради своих клещей, своих жуков, своих мотыльков он забывает о людях!»

Я знаю, тебе кажется странным, что моя страсть к науке увлекла меня именно в царство насекомых, и я, в самом деле, могу тебе на это ответить лишь одно: предвечная власть столь глубоко укоренила именно эту склонность в моей душе, что лишь в этой склонности и может проявиться все мое «я». Но ты не можешь упрекнуть меня в том, что я из-за этой страсти, которая тебе кажется странной, забываю людей, тем паче друзей, родных. Никогда я не уподоблюсь тому старому подполковнику, голландцу, который… Но, чтобы обезвредить сравнение, которое тебе придется сделать между мной и этим стариком, я расскажу тебе подробно ту примечательную историю, которая мне только что пришла на ум. Старый подполковник (я познакомился с ним в Кенигсберге), знаток насекомых, был самым ревностным и неутомимым испытателем природы, какой когда-либо существовал. Весь прочий мир для него умер, и единственное, чем он выделялся в человеческом обществе, была невыносимая, смешная скупость и идея фикс, что его когда-нибудь отравят белым хлебцем. Если я не ошибаюсь, такой хлебец немцы называют «булкой». Такой хлебец он сам выпекал себе каждое утро и, когда его приглашали к столу, брал его с собой, и его было нельзя заставить попробовать другого хлеба. Как доказательство его безумной скупости, достаточно будет поведать тебе, что он, человек достаточно крепкий невзирая на свой возраст, ходил по улицам с далеко вытянутыми руками, чтобы… старый мундир не протирался, но был в идеальной сохранности! Но к делу! У этого старика на