Гитлер, которого вы не знали - Геннадий Владимирович Богачев

Про Сталина, Гитлера, Еву Браун и Блонди

Адольф Гитлер полулежал на диване. Расстегнутая рубашка приоткрывала впалую грудь и неряшливо торчала из брюк. Женская рука гладила его по дряблому бледному животу и Гитлеру было приятно. Он жмурил глаза и его усики топорщились вперед.

– Милый, милый мой Адольф (Netter, nette mein Adolf), – тихо шептала Ева (ну да Ева Браун, кто же еще?), совсем ты себя не жалеешь. Тебе надо больше спать, тебе надо отдыхать, тебе надо есть говядину и пить морковный сок.

– Я не могу есть говядину, – думал Гитлер, – я всем наврал, что я вегетарианец.

– Милый, милый мой Адольф (Netter, nette mein Adolf), – тихо шептала Ева, – ты так давно не приходил ко мне в спальню. Тебе надо чаще приходить ко мне, тебе надо больше спать и меньше слушать новости. У тебя от них портится настроение.

– Я не могу чаше приходить к ней, – думал Гитлер. А то она не знает, что я часто не могу. У меня и редко то не каждый раз.

– Милый, милый мой Адольф (Netter, nette mein Adolf), – тихо шептала Ева, – тебе надо бросить все и уехать в Бразилию. Германия тебя любит, но выйдет замуж за другого. Ты у нее не первый и не последний.

– Что ты несешь, женщина, – устало сквозь зубы протянул Гитлер. Лучше молчи и гладь мой живот. Мне от этого как-то спокойней.

Гитлер снова прикрыл глаза, потрепал Еву по бедру и подумал:

– А вот Сталин совсем один. Даже собаки нету. А у меня и Ева и любимая овчарка, и Германия.

И так ему стало хорошо от этой мысли и так тепло. И он почувствовал себя как будто и не Гитлером, а простым сельским бюргером и как будто сейчас принесут сосиски с пивом, а потом он будет танцевать, а потом побежит в луга с этой нелепой женщиной, которая любит его вопреки всему и будут светить звезды, а вместе с ними луна и будет пахнуть скощенной травой и летом и… Гитлер снова почувствовал себя лежащим на диване, канонада русских пушек отдавала в спину и зад неприятными гулкими толчками, и простая ясная мысль вползла в голову фюрера:

– А ведь это конец. Не будет ни сосисок, ни пива, ни танцев…

– Милый, милый мой Адольф (Netter, nette mein Adolf), – гладила Ева дряблый бледный живот, иногда, как будто невзначай, проводя рукой немного ниже, – хочешь я сыграю тебе на аккордеоне?

– Не стоит Майн либн (Meine Liebe), – устало прошептал Гитлер. Принеси, пожалуйста, из моей тумбочки три белых таблетки и позови Блонди. Покорми ее Пэди-гри и в этот раз не ограничивай порции. Пусть поест вдоволь. Кстати, и сама перекуси чего-нибудь.

– Хрен с ней, с Германией, – прошептал он себе под нос, – пусть эту слабую девку порвут на части, уже не жалко.

Он встал, подошел к столу с телефонным аппаратом и набрал номер. Когда на том конце сняли трубку, он зло рассмеялся и прохрипел:

– Joseph, es du? Das russische Schwein – als auch wirst du einen verrecken! Und ich habe Eva! (Иосиф, это ты? Русская свинья, так и сдохнешь один! А у меня есть Ева!)

– Как ты думаешь, спросила сама у себя Блонди, – почему женщины умеют любить даже подлецов и подонков. Потом сморщила свой собачий лоб, зевнула тревожно и сама себе ответила:

– Этого не знают ни собаки, ни мужчины, ни даже сами женщины.

А на другом конце провода стоял седой невысокий человек в военном кителе (разумеется, Сталин). Через несколько недель он станет победителем и порвет Германию на части. Весь мир будет у его ног и миллионы будут трепетать от страха в ожидании его решений. Но погасив вечером зеленую лампу и опустившись на диван (почти такой же как у Гитлера), он укроется одеялом, хлопнет задумчиво резинкой сатиновых трусов и подумает с досадой и даже с какой-то липко-неприятной тоской:

– Воюешь, воюешь тут, а что толку? Даже живот никто не погладит. Собаку что ль завести?..

Если б не было войны

Любимая овчарка Гитлера – Блонди и не менее любимая Ева Браун видели Гитлера реже, чем им хотелось бы. Или вернее так: Блонди могла бы обойтись и без Гитлера, но кормил ее именно он или прислуга, но по его приказу. Ева… Тут сложнее. Если бы Гитлер был чуть ласковее и чуть щедрее, если бы он дарил ей любовь, а не ее ошметки, ну вы понимаете… В общем голодали обе. Блонди как собака, Ева как женщина.

Коротая вечера, они сидели обычно в правительственном бункере и иногда позволяли себе выпить шнапсу. Или вернее так: Ева наливала себе в бокал и отпивая маленькими глотками ставила его на столик рядом с диваном, закусывала шоколадной конфеткой и слушала вальсы. Слушая же, прикрывала рукой глаза, откидывалась на диване и грезила о лучшей жизни. В это время Блонди украдкой засовывала язык в Евин бокал и вылакивала то, что там оставалось. Потом тоже прикрывала глаза, трясла головой, которая от шнапса начинала кружиться и тихо поскуливала, так же мечтая о лучшей жизни, крепком кобеле и щенятах. Ева же, думая, что Блонди хочет конфет, теребила Блонди за ушами, отчего у той голова начинала кружиться еще сильнее и приговаривала:

– А тебе, подружка, нельзя сладкого. У тебя от сладкого ушки будут чесаться.

– Никакая я тебе не подружка, – думала Блонди в ответ. Ты подстилка фашистская, а я невольный узник обстоятельств. Да и как женщине мне достается еще меньше, чем тебе. А вернее вообще не достается. К тебе хоть Гитлер иногда захаживает, а у меня из всех радостей только ужин со шнапсом. Да и тот воровать приходится.

Потрепав Блонди, Ева тянулась к бокалу, смотрела на него с легким удивлением, но выводов никаких не делала, а просто наполняла его новой порцией спиртного. Так повторялось вновь и вновь, отчего к концу вечера обе были немного под шафе. Блонди клала свою голову на колени к Еве, две пары глаз закрывались и две головы грезили "о своем, о женском". Иногда Ева так и засыпала на диване, а Блонди плелась на свою подстилку. Впрочем, справедливости ради, стоит сказать, что бывали дни когда фаворитки Германии злоупотребляли халявным шнапсом, который оплачивался из государственной казны (а