Подумать только - Нил Аду

Нил Аду

Подумать только

Сейчас этого еще не видно, но Пирр уже никогда не будет таким, каким был до того, как ты сюда явился.

Гарри Гаррисон «Неукротимая планета»

Карамельно-прозрачное море время от времени посылало к песчаному пляжу игрушечную, кокетливо кудрявившуюся пеной волну, но и та, лениво прокатившись вдоль бухты, разглаживалась задолго до берега. Матово-белое, яркое, но не обжигающее солнце, отвисев положенный срок в зените, устало скатывалось к горизонту. Лёгкий бриз, в полдень спасавший от жары, теперь осознал свою ненужность и тоже успокоился. Тишину летнего вечера нарушала лишь негромкая, заунывная, чем-то неуловимо похожая на родную, русскую, и оттого приятная песня, доносившаяся из рыбацкой деревушки, что располагалась рядом с базой. Или правильнее было бы сказать, что это база располагалась рядом с деревней? Ведь рыбаки жили здесь всегда, а учёные прилетели чуть больше месяца назад.

А могли же — подумать только! — и вовсе пролететь мимо. Многие до сих пор не верили собственному везению. Бывает же такое — после шести лет бесплодных поисков, после десятков мёртвых, не приспособленных для жизни планет, уже возвращаясь домой, вдруг наткнуться на обитаемый мир, населённый человекоподобными разумными существами. Да не просто подобными, а тождественными, вплоть до хромосомного набора. А уж в каком райском уголке они обитали! Тяготение чуть меньше земного, содержание кислорода — на полпроцента больше нормы, ни одного опасного для человека вида микроорганизмов, да ещё и климат идеальный. Не в общем и целом, а постоянно, каждый день. Вчера, сегодня, завтра — всегда одно и то же: ленивый прибой, ласковое солнце и освежающий ветерок.

Затевать серьёзный разговор в такой идиллической обстановке Николаю Скопинцеву не очень хотелось. Шторм или тропический ливень подошли бы для него гораздо лучше. Но здесь, на Эгипане, похоже, попросту не бывает плохой погоды, а поговорить с начальником экспедиции следовало уже давно.

Собственно, он и пытался, и не раз, но днём профессор Боухилл неизменно оказывался занят, а после ужина Николая так же, как и всех остальных, накрывала сонная умиротворённость, связывающая язык, смягчающая резкость слов и уводящая разговор в сторону, на обсуждение частных, второстепенных вопросов. Поэтому сегодня он начал с самого главного, опасаясь, что опять не решится испортить старшему товарищу приятный вечер. И у него получилось высказаться до конца, не сбиваясь и не миндальничая, но при этом пришлось пожертвовать некоторыми промежуточными рассуждениями, и кажется, профессора его пламенная речь не проняла, не впечатлила. Хорошо хоть задуматься заставила.

— И всё-таки я не понимаю вашей логики, Скоп! — Боухилл, наклонился, нелепо отставив в сторону негнущуюся левую ногу, и подобрал с песка причудливо завитую перламутровую раковину. — Возможно, мы и в самом деле не заслужили такой сказочной, невероятной удачи. Но ведь это ещё не повод отказываться от исследований, не воспользоваться предоставленным нам шансом. Иначе зачем мы вообще сюда прилетали?

— Да пользуйтесь, ради бога, Керк! — Николай раздражённо пнул ногой ковыляющего к воде краба. — Я всё равно не могу вам этого запретить, не имею права. Но и промолчать тоже не могу. Как начальник технической службы я требую ограничить общение с аборигенами до необходимого минимума.

Скопинцев поморщился, ощутив привычный кислый привкус только что произнесённых фальшивых слов. Вообще-то он с некоторых пор исполняет обязанности капитана звездолёта «Кастор». Но это в космосе. А в полевых условиях — при высадке на планету — отвечает за исправность техники, обеспечивающей безопасность корабля и экипажа. Точнее, уже и не экипажа, а персонала экспедиции. И сам он из капитана превращается в начальника технической службы, подчиняющегося руководителю научного отдела, то есть, тому же профессору. Почему-то составители регламента постеснялись сказать прямо: «начальника службы безопасности». Как будто есть в таком названии нечто постыдное. Как будто на самом деле может быть что-то важнее жизни и здоровья людей и готовности корабля к дальнейшему полёту.

За корабль Николай особо и не волновался — его надёжно стережёт автоматика. А вот люди… Как прикажете их охранять, если аборигены наведываются на территорию базы, как к себе домой, и проф даже распорядился отключить защитный периметр, чтобы случайно не напугать какого-нибудь неожиданного посетителя?

И ладно бы на базе находились только учёные, непосредственно занятые в исследованиях, те, без кого здесь никак не обойтись. Но постепенно сюда переселился весь экипаж корабля. Да, понять ребят можно — после стольких месяцев заточения в замкнутом пространстве появилась возможность побродить босиком по настоящей траве, искупаться в настоящем море, поваляться на настоящем пляжу. Да на здоровье — только знайте меру. Пару дней отдохнули на курорте — и возвращайтесь на корабль. Но ведь никого теперь и палкой туда не загонишь! Все пытаются выпросить у профа какое-нибудь задание — хоть на рыбалку с местными отправиться, хоть горшки им помогать лепить, лишь бы на базе задержаться.

— Помилуйте, Скоп, как я могу ограничить контакты, если нам достался такой богатый материал? — продолжал оправдываться Боухилл. — Мы не выполнили пока и половины запланированных работ. А если бы не добровольная помощь технического персонала, нам и бы и вовсе нечем было похвастаться. И давайте уж на чистоту — я не понимаю, чем вам не угодили автохтоны? Они же такие безобидные, гостеприимные, миролюбивые.

— Да не верю я в их миролюбие! — взорвался Николай. — С чего им быть гостеприимными? Чужаков либо уничтожают сразу, либо выгадывают подходящий момент, чтобы с ними расправиться. Это закон природы. А мы не просто не ждём нападения, мы его ещё и провоцируем.

— Какой-то у вас варварский взгляд на мир, Скоп! — покачал седой головой профессор.

Не понимает. Не хочет понять. Быстро же он позабыл, как заработал себе эту седину, и отчего не сгибается его нога. Позабыл и плюющиеся кислотой гейзеры Несса, и чудовищные приливы Харибды, и вызывающие ужасную головную боль магнитные бури Алкида. И первого капитана «Кастора» — Мацея Курковски — тоже, наверное, давно не вспоминал. А ведь тот тоже лишь смеялся, когда Скопинцев говорил ему о враждебности космоса к человеку. Так и умер с улыбкой на лице, не успев даже осознать грозившую ему опасность. И не он один, между прочим. В экипаже было восемьдесят два человека, осталось — шестьдесят шесть. Сколько ещё нужно смертей, чтобы люди приучились к элементарной осторожности?

— Лучше быть живым варваром, чем мёртвым профессором, Керк! — не удержался от колкости Николай. Но тут же спохватился: — Хотя лично я предпочёл бы, чтобы профессор тоже остался в живых. Но если вы меня не послушаете, я ни за что не ручаюсь.

Однако его великодушие не произвело на Боухилла никакого впечатления.

— Поймите же, я не могу пожертвовать интересами науки ради ваших необоснованных подозрений, — затянул учёный старую песню.

— А я не могу жертвовать жизнью людей, ради ваших научных амбиций, — жёстко ответил Николай. — Завтра же на планёрке потребую восстановить защитный периметр и ввести круглосуточное патрулирование.

— Вы с ума сошли, Скоп! — Профессор взвизгнул так, что даже певцы на мгновение приумолкли. — Вы же так замедлите нам работы вдвое, если не второе. Нет, я не допущу этого!

— Посмотрим, — процедил сквозь зубы Николай. — И вот ещё что — раз уж вы не варвар, потрудитесь впредь выговаривать мою фамилию полностью.

Жаль, что поблизости не нашлось ни одной двери. Скопинцев сейчас с удовольствием бы ею хлопнул.

В деревне опять пели. На этот раз что-то бодрое, развесёлое, немного даже насмешливое. И ведь действительно, было над чем посмеяться.

На планёрке Скопинцева всё-таки выслушали, но так, как врач обычно слушает больного. И диагноз тут же поставили — паранойя. Не в укор ему, с пониманием и сочувствием. Ясное дело — устал человек, переволновался. И все устали. Но ничего не поделаешь, надо терпеть, работать. Недолго уже осталось. Николай прицепился к этому «недолго», сказал, что они даже не представляют насколько недолго, и напомнил о своей ответственности за жизнь экипажа. Но добился только того, что Боухилл предложил этот груз ответственности временно, до отлёта, с него снять, освободить от занимаемой должности. На том и порешили. И разошлись по своим неотложным, жутко важным делам. А Скопинцев остался стоять посреди складской площадки, как оплёванный, в мучительных раздумьях: что же он опять не так сказал, почему его снова не поняли?

— Вы очень хорошо говорили, капитан! — Лингвист Эспиноса словно подслушал его мысли. — Эмоционально, ярко, убеждённо. А вот время выбрали неудачно. Если бы вы прочли свой апокалипсис вечером, уверяю вас — многим этой ночью снились бы кошмары. А сейчас — нет, не подействует. Люди слишком увлечены работой, чтобы думать о чём-то ещё.