Делакруа - Филипп Жюллиан

Филипп Жюллиан

Эжен Делакруа

Philippe Jullian

Delacroix

Paris: Albin Michel, 1963

Перевод с французского И. В. Радченко

Рецензенты М. В. Алпатов и Н. Н. Калитина

Глава I

Детство

Мне судьбу предрек сумасшедший. Няня вела меня за руку, он подошел к нам и сказал: «Этот ребенок станет знаменитым человеком, его жизнь пройдет в постоянном труде, она будет беспокойной и сотканной из противоречий».

Из разговора Делакруа с Теофилем Сильвестром[1]

В начале весны 1798 года женщина, слывшая одной из приятнейших в столице, принуждена была на время оставить свет, так как дохаживала последние дни беременности. Она перебралась в Шарантон-Сен-Морис, живописное селение между Марной и Венсенским лесом, где мужу ее принадлежал домик с садом, здесь она оставалась поблизости от Парижа, так что ближайшие друзья, а главное, родные, к которым она была очень привязана, могли ее навещать. Муж ее тем временем отстаивал интересы Франции в Голландии[2]. Сохранился медальон работы Шинара[3] с портретом гражданки Делакруа: лицо скорее живое, чем красивое, носик слегка вздернут, резко обозначенные скулы, темные завитки волос. В угоду своему чванливому супругу она умела слушать и занимать беседой важных лиц, не вступая с ними в спор. Она была приветлива, любезна и не слыла неприступной, при этом поведение ее отличалось неизменным благоразумием и пересудов не вызывало; словом, это была светская женщина.

Ей было уже под сорок, и приятную обходительность манер она пронесла сквозь годы Революции, не пощадившей и ее родню, хотя та вовсе не принадлежала к аристократии. Виктория Обен воспитывалась в монастыре подле самого Арсенала[4], неподалеку от предместья Сент-Антуан, где помещались мастерские ее отца, знаменитого королевского краснодеревца. Мебельные мастера уже тогда селились близ Бастилии. Большинство из них были немцы или фламандцы, и браки объединяли их семьи в целые династии. Так, мать Виктории Обен, дочь придворного мебельщика Людовика XV — Ван дер Круза, именовавшегося на французский лад Ла Круа, овдовев, в 1763 году вышла за прославленного Ризенера[5]. Полуремесленники, полухудожники, краснодеревцы жили как богатые буржуа. Их великолепные изделия ценились дорого, и если случалось, что какой-нибудь вельможа или даже сам король задерживался с уплатой, то иностранные заказы и заказы банкиров сполна покрывали расходы. Через распорядителей увеселений и королевских зодчих резчики по дереву постоянно сносились со двором; благодаря посредничеству знаменитых торговцев хорошо знали вкусы горожан. Бронзовые украшения для мебели они заказывали у лучших скульпторов, по рисункам, воспроизводящим античные орнаментальные мотивы, которые поставлял им минералог Делафос[6], подбирали кусочки мрамора и других горных пород для инкрустации бюро-кабинетов. Словом, это были весьма почтенные люди в Париже, подобно некоторым известным сегодняшним ювелирам, вхожие и в денежные круги, и в художественную среду, и, при случае, в высший свет.

Наследственность по материнской линии, как правило, превалирует. От Обенов и Ван дер Крузов к Делакруа перейдет пристрастие к теплым тонам и богатым бронзовым украшениям, через них его живопись породнится с архитектурой. Она будет такой же нарядной, как их ремесло. Благодаря фламандской крови германский дух в нем возобладает над средиземноморским; свою палитру он будет составлять скрупулезнейшим образом, подбирая краски подобно тому, как искусный инкрустатор подбирает кусочки розового, амарантового и лимонного дерева, прежде чем врезать их в изделие.

Когда подоспела пора замужества, Виктория Обен оставила свою среду, которая, несмотря на роскошь, сохраняла немецкую строгость и патриархальность. В 1778 году она вышла за человека значительно ее старше, в отставке и с порядочным состоянием. Шарль Делакруа происходил из земельной буржуазии, родитель его служил управляющим у богатейших землевладельцев в Артуа, а сам он выдвинулся на юридическом поприще, заняв место секретаря Тюрго[7]. Высокий, грузный, он хотел, чтоб его почитали за человека влиятельного, каковым и мог бы стать по уму и способностям. И добросовестностью, и важным видом, и умением приноравливаться к обстоятельствам — всем подходил он для государственной деятельности. Однако при старом режиме далеко продвинуться он не мог и — не потому ли? — увлекся новыми идеями: в 1789 году был избран мэром своей деревни, а два года спустя — депутатом Конвента от департамента Марна. Он умел казаться незаменимым, оставаясь незаметным, голосовал за казнь короля, уцелел в те дни, когда в политическом мире летела каждая десятая голова, споспешествовал падению Робеспьера и, наконец, сделался министром внешних сношений в правительстве Директории. Родив одного за другим троих детей — Шарля, Анриетту и Анри, — госпожа Делакруа уже давно исполняла при своем стареющем супруге лишь одну обязанность — очаровательной посредницы между ним и светом.

Те два года, что господин Делакруа пребывал на посту министра, она собирала у себя общество не просто изысканное, но и самое благонамеренное, какое только можно было отыскать в Париже времен «госпожи Анго»[8]. К нему принадлежали остепенившиеся революционеры и деятели старого режима — тот самый круг, где вербовал свою администрацию Наполеон и который в семье Дарю встречал Стендаль[9], — круг людей несравненно более благонадежных, нежели те, что окружали Барраса[10]. После многих лет революции всех тянуло к порядку; уважение к порядку, сановным поборником которого выступал теперь его отец, прививали и маленькому Делакруа. И потому не стоит удивляться, что великий художник с такой настойчивостью будет добиваться избрания в Институт: его детские годы прошли в высокопоставленной среде, где о заслугах судили по званию.

В дом Делакруа стекались многие должностные лица старого режима, желающие поступить на службу к новому правительству, но особенной благосклонностью нашего, к сожалению, мало знавшего заграничную жизнь министра пользовался Шарль-Морис де Талейран-Перигор[11]. Он только что возвратился из Соединенных Штатов; побывал и в Англии, где пришел к заключению, что эмигрировать неразумно. Обладая безукоризненными манерами при глубочайшем презрении к кому бы то ни было в политическом мире, он, что называется, ловил рыбку в мутной воде, не марая рук. Поначалу он пустился в аферы и, по-видимому, какие-то делишки обделывал совместно с господином министром, чье состояние непрерывно округлялось. Полюбил ли он в Виктории Обен жену министра или просто красивую женщину — теперь сказать трудно. Не сохранилось ни писем,