Я жду отца - Юрий Воищев

Юрий Тихонович Воищев

Я жду отца

Памяти моего отца

Тихона Ивановича Воищева,

погибшего в суровом сорок первом, —

посвящаю.

Пролог

Не думай,

что мертвые мертвы,

пока существуют живые —

мертвые будут жить.

Мертвые будут жить.

Мальчик проснулся рано. Он долго лежал, не открывая глаз. Сегодня был день его рождения, и мальчику казалось, что, если долго — долго полежать с закрытыми глазами и задумать что-нибудь, — все обязательно исполнится.

В комнате плавало спокойное дыхание матери и равнодушное похрапывание бабки.

Мальчик загадал: если утро — солнечное, его желание обязательно сбудется…

Утро было солнечное. Стоял сентябрь, но солнце горело по — летнему.

Шел сорок четвертый год, и земля стонала под железными ногами войны.

Мальчику исполнилось девять лет, и по тем временам он считался взрослым.

Когда мать проснулась, мальчик сказал:

— Знаешь, я уверен, он скоро приедет.

Мать промолчала. Она не хотела разрушать его иллюзий. Она и сама в глубине сердца надеялась на чудо.

Сегодня был день рождения мальчика, и ему подарили большой ломоть черного хлеба и кусок сахару.

Шла война, и лучшим подарком был хлеб.

Мальчик грыз сахар и смотрел на солнце.

Он прикрывал рукою глаза и сквозь маленькую щелку глядел на пузатый комок огня, похожий на праздничный воздушный шар.

К середине дня стало жарко. Солнце работало вовсю. Даже хмурые развалины повеселели. Они хрипло шептали исковерканным деревьям:

«У этого мальчика сегодня день рождения. Улыбайтесь ему, пусть сегодня он будет счастливым».

Мудрые деревья покачивали головами:

«Конечно, конечно…»

Даже облезлый кот, сидя на подоконнике разбитого дома, умывался и мурлыкал только что сочиненную песенку:

«Мурлы, мур. Вот идет очень хороший и добрый мальчик. Он никогда не швыряет в меня камнями и не таскает за хвост, как некоторые другие хулиганы. Мурлы, мур. Мурлы, мур».

Солнце горело весь день. К вечеру от развалин потянулись тяжелые тени, и деревья печально разводили ветвями:

«Холодно!»

Солнце садилось. Оно медленно — медленно опускалось где-то далеко за городом и вдруг исчезало, словно лопнул воздушный шарик.

Когда мать пришла с работы и зажгла коптилку, мальчик вдруг подумал, что его желание никогда не исполнится.

Он заплакал горько и безутешно. Его долго не могли успокоить.

МАЛЬЧИК ЖДАЛ ОТЦА, ПОГИБШЕГО В НАЧАЛЕ ВОЙНЫ.

Возвращение

Ночами я плакал. Мне хотелось есть. Мать зажигала коптилку, садилась возле меня, что-то говорила.

В комнате дрожал тусклый свет. Углы прятались в темноте.

Бабка ворочалась на своей кровати. Ей было холодно. Мне — страшно. Мать успокаивала меня. Я засыпал. Мне снилась зима.

Когда я просыпался, матери уже не было дома. Она уходила искать работу.

Шла осень сорок четвертого голодного года.

Город был разрушен. Но дом, в котором мы жили до войны, уцелел. Он стоял угрюмый, глубоко ушедший в землю, старый двухэтажный дом, и словно сам удивлялся: «И как это меня не разбомбило?!»

В тот день, когда мы вернулись, лил дождь. Такие равнодушные серые дожди бывают только осенью. Они начинаются ночью, идут днем, и даже когда люди засыпают, дождь по — прежнему стучит в окна.

Мы смотрели на дом, и он отвечал нам пронзительным взглядом пустых оконных проемов. Дождь стекал по старым побитым стенам с отвалившейся штукатуркой. Так текут слезы по морщинистым, старческим щекам.

Бедный старый дом! Он напоминал нас, вернувшихся, бесприютных, разбитых большой войной.

Люди, возвратившиеся в мертвый город, были похожи на муравьев. Из обломков кирпича вырастали стены. Из осколков стекла создавались крохотные мутные глазки — оконца.

Люди говорили друг другу:

— Никогда больше не буду покупать ничего лишнего. Всякие там тряпки, мебель. Только самое необходимое.

Люди возвращались домой. Пили водку из железных кружек. И водка была особенная — такой теперь не бывает, — прозрачная, как слезы, горькая, как горе, опьяняющая, как радость.

Горе объединяет людей. Первое время после возвращения жильцы нашего дома держались вместе. Помогали друг другу, были как одна семья. Потом — это произошло как-то незаметно — люди стали обособляться. У каждого появились свои заботы и интересы. И уже кто-то менял на «черном рынке» хлеб и картошку на тряпки и мебель. И уже на праздниках не пили водку вместе, потому что, во — первых, дорого, во — вторых, пусть каждый пьет отдельно, если хочет.

В сентябре было много дождей. Они шли днем и ночью. Вернее, шел один бесконечный, мутный, осенний дождь без начала и конца. От него некуда было спрятаться. С потолка лилось. Мокрая штукатурка шлепалась на исковерканный пол.

Мы сидели, закутавшись в старые одеяла и пальто. Мы ждали солнца, как доисторические люди, загнанные ливнем в пещеру. Мы мерзли. Печка была. Топить было нечем.

Но и дождь, и холод, и бездомность можно было вынести.

Невыносим был голод. Мы хотели есть. Мы очень хотели есть. Мы тосковали о еде. Эта тоска была невероятно одушевленной. Будто в понятие голод вселилось нечто живое. И это живое требовало пищи. Пищи — каждый день.

А есть было нечего.

Черный рынок

Однажды утром мы с бабкой пошли на базар. Несмотря на дождь, базар был многолюден и шумен.

Буханка черного — 200.

Можно купить полбуханки — 100.

Если есть деньги.

А если их нет, тогда можно поменять на хлеб одежду.

— Шерстяной платок? Посмотрим, посмотрим… Бабуся, это ведь воспоминание о платочке. Ну что вы, бабуся, человека от дела отрываете?! Я же вам русским языком говорю — это не платок, это воспоминание об оном! Бабуся, а золотишка не имеете? А? Тогда — извиняюсь… Виноват, говорю… Прощайте, бабуся. До свиданьица…

У меня в руках — книги. Старые книги. Никому не нужные книги.

— Дяденька, купите книжку! Купите? Посмотрите — с картинками! Сколько дадите… Газет у меня нету… Но и здесь бумага хорошая. Как раз для ваших самокруток! Куда же вы, дяденька?

Коммерсант из меня не вышел.

Из бабки тоже.

А золотишка мы не имеем.

Мы шли через базар. А дождь хлестал безжалостно и равнодушно. Суетились люди с лихорадочными голодными лицами. Продавали, меняли, воровали, дрались, плакали. А дождь перечеркивал всех, сминал, смывал. Будто говорил, зачем вы, куда вы, кому вы нужны?

Бешено вертелась рулетка. Какой-то толстый инвалид, сидел на скамеечке и орал:

— Подходи за счастьем!

Возле рулетки стоял длинный парень в шинели и держал зонт над инвалидом.

— Подходи за счастьем!

Рулетка кружилась, бегало перо по квадратам с цифрами, а те, кто подошел за счастьем, замирали — сейчас! Но счастье не выпадало. И они отходили, ссутулившись, кашляя и сморкаясь в мокрую землю. И ругались:

— Сволочь! Жулик! В окопах ты был?! У, гад!

С каждого выигрыша инвалид откладывал по рублю. И, когда набиралась нужная сумма, крякал. Парень отдавал инвалиду зонт, хватал деньги и, приговаривая: «Минуточку, Аким Степанович, ейн момент!» — мчался к известной торговке, покупал четвертку и бегом возвращался обратно.

— Прошу пана! Аким Степанович, вкусите!

Инвалид вставлял горлышко бутылки в рот, не глотая, выпивал водку, кричал:

— Ого! Хм! — И снова орал: — Подходи за счастьем!

В стороне от толпы сидел слепой. Он играл на трофейном аккордеоне. Пел:

Ты не плачь, моя бедная мама,Что сынок не вернулся с войны…Ты не жди от него телеграммы,Не готовь для свиданья цветы.Теплый ветер ползет по окопам,Над окопами солнце горит!Мама, сын твой в твое оконце

Никогда уж не постучит…

— Па — а-дайте калеке, братья, сестры, товарищи! Света белого он не видит. Трудиться не может… Спасибо, братик! Спасибо, сестричка!.. Спасибо, товарищ!..

За холмами, лесами, дорогами —Где твой сын? Кто ответит тебе?!И могилы ведь, и окопы —

Все в одной и той же земле…

Бабка сказала:

— И подать-то нечего…

Вечерело. Мы поплелись домой. На мне была серо — зеленая куртка, перешитая из немецкого мундира. И громадные дырявые сапоги с галошами. На бабке — телогрейка. Спины наши дымились. От сырой одежды валил пар, и мы с бабкой были похожи на небольшие вулканы.

Хлеб

Дома было холодно, сыро, неуютно. В помятое корыто капала вода. Я сидел на кровати не раздеваясь и смотрел, как бабка возится с коптилкой. Наконец фитилек загорелся, тени запрыгали по комнате.