Пассажир Пыжиков - Александр Грин

Грин Александр

Пассажир Пыжиков

Александр Степанович Грин

Пассажир Пыжиков

I

Пыжикова словно подтолкнуло что-то; он протянул руку, коснулся сваленных на кожухе поленьев и пробудился. Плавно подергиваясь, шумел колесами пароход; на кожухе, у трубы, было жарко и темно. С высоты своего ложа лежавший животом вниз Пыжиков увидел внизу, в проходе, баб, развязывающих узелки, матроса, загородившего проход с фонарем в руках, и щелкающего чем-то помощника капитана. Пыжиков хотел спрыгнуть, но раздумал, матрос уже смотрел на него охотничьим взглядом; Пыжикову стало не по себе; беспокойно и стыдливо настроенный, он принялся, не отрываясь, смотреть в затылок помощнику, скрепя сердце, привел в порядок одежду и сел, спустив ноги. Помощник отдал вздыхавшей бабе билет и, чувствуя напряженный взгляд Пыжикова, обернулся, подняв голову.

- Ваш билет, - сразу настраиваясь вызывающе, с протянутой кверху рукой сказал помощник и посмотрел на матроса.

- Я билет потерял, - давясь словами, произнес Пыжиков, держа руки сложенными на коленях.

Он думал, что помощник затопает ногами и пригвоздит его к месту проклятиями, матрос загогочет, а бабы всплеснут руками, но этого не произошло. Помощник сказал:

- Где он сел?

- Усмотри за ими. - Матрос поболтал фонарем и прибавил: - Если билета не имеешь, возьми.

- Деньги есть? - спросил помощник. Он и матрос любопытно смотрели на Пыжикова.

- Нет денег, - упав духом, вполголоса сказал Пыжиков и сконфузился так сильно, что задрожали руки. "Вот сейчас, - стрельнуло в голове, - сейчас выругает".

Баба, открыв рот, вздохнула, перекрестила подбородок, бормоча:

- Господи Исусе.

Пыжиков сидел неподвижно, все больше пугаясь, и покорно смотрел на низенького, веснушчатого помощника, думая, что человек этот с такой хищно вздернутой верхней губой и белыми большими зубами, должен быть совершенно жестоким.

- Ссадить, - помолчав, сказал помощник и хотел идти дальше.

Пыжиков, гремя поленьями, спрыгнул с кожуха, обдергивая засаленную жилетку.

- Будьте так добры, - сказал он унылым голосом, не надеясь и грустно вздыхая, - провезите, пожалуйста; ей-богу, я первый раз... В Астрахани искал места, нездоров.

- Не могу, - быстро, не оборачиваясь, ответил помощник, - просите в конторе.

- Ну, ей-богу, что же мне делать, - защищался Пыжиков, - разве убудет... отец болен, прислал телеграмму, что же это? Пропадать надо...

Помощник шел сзади матроса с фонарем; матрос дергал спящих за ноги, говоря:

- Билет, билет, господа, приготовьте билеты.

Пыжиков замыкал шествие, причитал и просил.

- А, ну, господи... черт... хорошо, - сказал помощник, оборачиваясь, ладно, не ссадим.

Пыжиков просиял, порозовел, улыбнулся взволнованно, мотнул головой и забормотал:

- Вот спасибо... Поверьте... никогда в жизни... я не просил... Что же делать?

Приятно ошарашенный и даже согретый душевно, он зашагал назад, остановился, ликуя, у машины и стал счастливо смотреть, как отполированная, сложная, стальная масса выбрасывала тяжелые шатуны. Душа его успокаивалась, а бездушная стальная масса казалась ему такой славной и доброй, согласившейся бесплатно везти его, машиной. Сон прошел. В густо набитом пассажирами третьем классе не было видно ни одной сидящей фигуры; в кухне на столе храпел повар. Взвинченный, все еще чувствуя себя уличенным и жалким, Пыжиков вышел наверх и сел у решетки, смотря в темноту.

II

В ветреной свежести реки угадывался недалекий рассвет. Гористый берег громоздил в ночном небе неясные свои склоны, усталый блеск звезд струился в водяной ряби длинными искрами, с невидимых плотов неслись суетливые возгласы. На палубе, кроме Пыжикова, никого не было; немного погодя из первого класса вышли две дамы, сказав: "брр...", а за ними, волоча ногу, мужчина в цилиндре, попыхивая сигарой, небрежно цедил слова. Пыжиков, сутулясь, смотрел на них, завидуя и вздыхая, вспоминал, что в паспорте у него написано: "не имеющий определенных занятий", и на левом сапоге дырка, и денег семнадцать копеек, и булка съедена.

"Отчего я такой несчастный? - подумал Пыжиков. - А ведь недурен и здоров... судьба, что ли?"

Дамы, кутаясь в теплые, белый и серый, платки, подошли к решетке, а спутник их стал позади. Сигара, по временам разгораясь, освещала усы, лицо и прищуренные глаза старого модника, и в то же время были видны, под кружевами, скрученные на затылке, тяжелые волосы дамы в белой шали. Люди эти представлялись Пыжикову презрительными, беззаботными, живущими непонятно и завидно легко.

Дама в сером сказала:

- Как это заметно и вообще... я не приняла бы ее...

- Почему? - возразил мужчина, склонясь к крученным волосам и вынимая изо рта сигару, - женщины так любят секреты, это лакомство, а вам... - Он покосился на Пыжикова и, согнув руку, прибавил: - Здесь дует, вы простудитесь, не пройти ли на другую сторону?

Дамы, зябко поводя плечиками, отошли, пропав в темноте; за белым пятном двигался огонек сигары, прозвучал грудной смех.

"Не нравится, что я тут сижу", - подумал Пыжиков, ухмыльнулся, вытянул ноги и стал мечтать. Пленительные женские фигуры рисовались ему спящими в теплых койках первого класса, где пахнет чем-то очень дорогим и все уютное. Пыжиков свернул папироску, но это была уже не махорка, а отличная великосветская сигара, дама же в белом пледе вышла за него замуж и зябла, а он сказал: "Дорогая моя, протяните ноги к камину; я прикажу ремонтировать замок".

Пыжиков увидел проходящую мимо в платочке женщину и прищурился, стараясь рассмотреть лицо; она села неподалеку, боком к Пыжикову, смотря в сторону.

- Куда изволите ехать? - сладким голосом спросил Пыжиков.

- Отсюда не видать, - насторожившись, сказала женщина и, очевидно, раздумав сердиться, прибавила: - Я к тете, в Филеево, у меня там тетка живет, а я при ней.

- Очень приятно познакомиться.

Утешаясь тем, что в темноте не видно дырки на сапоге, Пыжиков подсел ближе и изогнулся, засматривая в лицо женщине. Смутные и грешные мысли бродили в его голове, но он их стыдился, чувствуя себя как бы не вправе заниматься амурными делами, потому что ехал из милости.

- Как это интересно.

Пыжиков сделал из остатков табаку экономную "козью ножку", блеснул спичкой и увидел жеманное, круглое лицо со вздернутым носом; маленькие подслеповатые глаза напоминали неспелые ягоды.

- Как интересно, - повторил Пыжиков, - едут люди, каждый по своему делу, и вдруг, извольте, разговаривают; вот именно гора с горой не сходятся... Вы замужем?

- Нет, - сказала женщина и хихикнула глухим, хитрым смешком.

Пыжиков подсел еще ближе, думая: обнять или не обнять, и сделал попытку: коснулся рукой талии; девица не отодвинулась, но вздохнула и проговорила:

- Разные мужчины бывают, иной дуром лезет, в кармане вошь на аркане, хучь бы пива поднес.

- Я заплачу, - быстро сообразив положение, прошептал Пыжиков, сладко шевеля ногами и чувствуя под рукою соблазнительно упругий корсет. - Пойдемте вниз, где-нибудь...

Девица, захихикав, сильнее прижалась к нему плечом, и Пыжиков забыл обо всем. Мимо них, внимательно приглядываясь, прошел матрос.

- Идем вниз, - торопил Пыжиков.

- Где же?

Она говорила жеманным, воровским шепотом, и это еще больше воспламеняло Пыжикова. Он встал, кивая убедительно головой, подманивая пальцем, оглядываясь, и побежал вниз по трапу; девица следовала за ним, поправляя платок. Внизу, у крана с водой, оба остановились, тяжело дыша; фонарь призрачно освещал спящих на палубе вповалку мужиков.

- Сюда, - торопился Пыжиков, толкая женщину между краном и загораживающей борт решеткой, - спят все, скорее...

- А сколько вы мне подарите? - доверчиво шепнула женщина.

- Полтинник... рубль! - соврал Пыжиков. - Ей-богу, честное слово...

Кто-то взял его за плечо и повернул лицом к свету. Женщина взвизгнула, закрываясь руками; плечи ее вздрагивали не то от стыда, не то от смеха. Помощник и матрос стояли по бокам Пыжикова.

- Что вы гадость на пароходе разводите? - закричал помощник. - Денег нет, отец болен, а на девку деньги есть? Высадить его на первой пристани, гнать!

Багровый от стыда, оглушенный и растерявшийся, Пыжиков с ужасом смотрел на помощника. Помощник сделал гадливое лицо и быстро прошел дальше, а матрос простодушно выругался. Женщина куда-то исчезла.

- Не такие, брат, влопывались, - почему-то сказал матрос и, подумав, прибавил: - Втемяшил в башку ты, можно сказать, среди парохода... Теперь слезешь.

- Ну и слезу, - зло сказал Пыжиков, - а тебе что?

- То-то вот; ты с оглядкой. Еще поразговаривай.

Пыжиков вызывающе передернул плечами и отошел, стиснув зубы. На душе у него было нехорошо, словно его сбили с ног, мяли, били и отшвыривали. Пошатываясь от не прошедшего еще испуга, Пыжиков пробрался к корме и сел на свертке канатов. Светало; над убегающей из-под кормы шумной водой бродила предрассветная муть, звезды остались только по краям неба и гасли. Зыбкая свежесть воздуха щекотала лицо, расстилался туман.