Сборник стихов - Елена Дунаевская

Сборник стихов

Елена Дунаевская

Давай поможем вере и надежде,Не то они расплачутся навзрыд…Ну что ж, мы за колоннами, как прежде,Но музыка по-прежнему звучит.И в белый лес с хрустальною листвою,Где в разноцветных зайчиках стволы,Вступаешь ты, свободный от конвоя,От привидений, сотканных из мглы.Они овеществляются снаружиИ пахнут сапогами и дождем.Но магию вершат смешные мужиВ концертных фраках, с худеньким вождем,Гармонию ночного небосводаПриманивая в наш промерзший хлам.В порядок претворяется свобода,И ангелы содействуют часам.Мир скрежетом и грохотом заверченИ, как волчок, несется в никуда.Но вы — ловцы гармонии предвечной.Удачной вам охоты, господа.И пусть перо в горящих переливахПоймает на концерте человек,И будем мы добычей вашей живыЕще на вечер, на сезон, на век.

Памяти моей кошки Плюши и моей бабушки Констанции Иосифовны Гальпериной

Умерла моя старушка,Моя серая лягушка.Зверь мой, я не поняла,Кем ты все-таки была.Ты — воительница-дева,Серых троллей королева,Ты, мой мрачный педагог,Ты — для нежности предлог.Фанатично, непреклонноЗажигая зрак зеленый,Поджидала в полумглеТы на письменном столе.И под лампой полуночнойВ мире пыльном и непрочномТень бросала, как скала.Ты — красавица была.Ты была эгоистичной,Своенравной, деспотичной,И до кончиков усовЛюбящей, как сорок псов…

Кто ты, бабка-ригористка,С беломором гимназистка,Что сушить любила розыВ томиках забытой прозы?Или просто — дух жилища,Где в избытке свет и пища,Хлам, фамильная посуда,Боль и ожиданье чуда?Где скандалы и обиды,Страх и морок — все для вида,Ибо нам дает свободуНаша древняя породаИ наследие пустыни —Вековечная гордыня.Горбоносое мое,Непреклонное зверье.Притащилась умиратьНа семейную кровать..Зверь себе был в смерти верен,Словно бабушка Гальперин:Благодарность принестиИ с достоинством уйтиК звездам из обжитых местДело чести, а не жест.Ибо опустевший домПомнит тех, кто жили в нем,Ибо наше постоянствоЕсть ответ на лед пространства,Островок размером с пядь.Больше не на чем стоять.

Ворона очень посвежела,Глядит нахально и умно,На этом насте черно-беломОна — нарядное пятно.Бежит собака в камуфляжке,И триколор на ней нашит,С орлиным профилем бродяжкаВ помойном баке ворошит.Горят обертками газоны,Графитти на стене пестрит,И гений брошенной промзоныГде хочет — там животворит.Обрубленные руки ивыКак недошедшая наверхМолитва сирых и брезгливых,Которую Господь отверг.И эта мусорная куча,И в синем небе черный сбродНичем не хуже и не лучшеТого, что было и придет.

Чайки орут, как кошки.Просто — погожий день.Глиссер одной ладошкойХлопает по воде.Как они тугогруды,Сизым ветром полны,Мытые, как посуда,Облачные челны.Две куртины пурпурныхСветлых, лохматых роз.Под булавой глазурнойСтранный живет Христос.Слева — дворец на страхе,Справа — храм на крови.Тот родился в рубахе,Кто родился в любви.В детстве, сером и книжном,Полном любви и слез,Сквером сирени пышнойБыл этот плац-погост.А без любви лишь скукойВеет от стертых плит,Той, что созвучна с мукой,Как со штыком — гранит.Только любви под силуГрад на костях спасти,Призраков и могилыРозами оплести….

Полдень. Длинные тениНа ледяной траве.Смерть? Умиротворенье?Легкий дым в голове.

Выспись на желтой моей руке —Это ночлег в степи.Утром проснешься ты налегке.Прошлое сгинет. Спи.

Выспись на черной струе волос,Тая, во тьме скользя,Где отличить светляков от звездИ счастья от слез нельзя.

Утром заглянешь в глаза моиИ не увидишь дна.Словно в колодце, утонет в нихВолчья твоя луна.

Будешь есть пищу из смуглых рук,Пальцы лизать, дрожа.И не заметишь, как скажешь вдруг:Слушаюсь, госпожа.

И там, где ни тела, ни черт лица,Отметит бесстрастный взгляд,Что ты теперь — серебро кольца,А я — в серебре агат.

Сергей Слепухин

Однажды я жил в стороне от дороги,Где холод, и ночь, и темно.Сосед забредал, доходяга убогий,Весь вечер мы пили вино.

Он в грудь барабанил и бил что есть мочи,Кричал: «Ты не любишь меня!А я с каждым днем становлюсь все короче,Я в дым ухожу из огня!

Меня в этом чаде не видно, быть может,И листья, сгорая, шуршат!А ты все долдонишь: „О боже! О боже!“Но боги твои не спешат!»

Он плакал, и поезд на станции дальнойСбривал оголившийся лес,И жизнь нам казалась дробинкой случайной,Мишени пристрелянной без.

Бодали рассвет деревянными лбами,Сидели с братком до зари.Мы мертвыми с ним целовались губамиИ в дым выгорали внутри.

Памяти Б. Р.

Багульник. Осыпь слов под комариный рой.И «пузырек» завис… Теодолита лениТень круглая, как сон, склонилась над тобойИ ласково зовет прилечь под куст сирени.

Спи, мальчик в кирзачах, чья жизнь оборвалась,В бездонный Ахерон унесена теченьем,Главвор веслом рулит, бичи, как память, грязь,Знай, месят без причин на берегу Забвенья.

Спи, Сихотэ-Аминь, спи, горный инженер,Небезнадежен сор слов залетейской пыли,Что пишутся в стихи не в рифму и размер,А трещиной ползут, как надпись на могиле.

Нам пятьдесят. Хитрю — немного больше.Мы молоды стареющей душой,Мир вверх ногами, словно Вавель в Польше,Подвешенный на ниточке большой.

Висит внутри, в заснеженной сетчаткеТам нелюдимый скучный мизантроп,Хранит сомнений прежних отпечатки,Пунктир истертый тупиковых троп.

Присядь на миг. Свободная скамейка.Прикуривай, напрасно не спеши,На воробье облезла кацавейка,Сегодня линька перьев и души.

Как тесен Рим! На цыпочки привстав,Зеленый, от деревьев отраженный,Кабальной меди выдохнул составВ литой, набитый, грузный, многотонныйЧернорабочий август, перегревТерпения в зрачках бродячих кошек.Как тесен Рим! На корточки присев,В зазор фрамуги просится горошек.

Печалиться и печься ни к чему.Засасывает празелень густаяВ печей плавильных жаждущую тьмуОтснятый оттиск огненного рая.Сквозь полароид в щель уходит РимТатуировкой на бумажном теле,Он вспыхивает, да и мы горим —Печальным светом поздних асфоделей.

Виктор Куллэ

В небе полно чаинок.Речка на все времена.Плещется о ботинокмеленькая волна.

Сядь, передернув плечи,точно от сквозняка.Эта водичка лечит.Честно. Наверняка.

От любви, от распада,одиночества от.Из всего звукоряда —пара прозрачных нот.

Чай, посильнее словаплещущая вода.Я не верю, что сновавместе придем сюда.

О чем вы, птички? — Ни о чем.Мы просто так.Звук наудачу извлечем:лови, простак!

Пой, как молитву перед сном.Пытай умом.Но все, что ты услышишь в нем, —в тебе самом.

Тому назад бессчетно летздесь был мой дом — но дома нет.Близкие умерли по одному,и дом похож на тюрьму.

Там, где весельем воздух мерцалдля неразумного сердцем мальца, —изо всех щелей проросливещи. Они в пыли.

Надобно как-то прибрать этот хлам,с мокрой тряпкой пройтись по углам,все вверх ногами перевернуть,форточку распахнуть,

просто проветрить. Просто понять:что учудили отец и мать?что здесь на мусорку? что для житья?кто здесь, собственно, я?

Но недостанет сил — ибо онволей собственной наделен.Не расстается с вещами дом —плюшкинский синдром.

Проще отдаться стихии слови запалить с четырех углов,чем над таинственной силой вещейчахнуть, что твой Кощей.

Вот и свершилось. Щекотно в груди.Весело пламя тугое гудит.Искры стреляют. Стены в дыму.(Жаль, не видать никому.)

Что ж с обгоревшею бородойты, поджигатель, от пепла седой,ищешь чего-то в мертвой золе,каясь в невольном зле?

Все получилось! Теперь ты одинсам себе раб и сам господин.Заново выстроишь все по уму.Прочие ни к чему.

Вот ты в поту работы, но что жвсе узнаваемей твой чертежи прорастают новых взаменконтуры прежних стен?

Вновь собезьянничал? Сам виноват.Может, не стоило рушить уклад.Может, честнее с азов начать,чем интересничать.

На пепелище родного стихато ли стружка, то ли труха.Жуткие души сгоревших вещей.Ничего вообще.

Игорь Булатовский