Даффи влип - Дэн Кавана

Дэн Кавана

Даффи влип

Посвящается Пэт Кавана

Глава первая

В день, когда порезали миссис Маккехни, больше ничего особенного в Уэст-Байфлит не произошло. И в Пирфорде тоже. Даже в самом Гилдфорде[1] ничего не случилось. На заполнение страницы криминальной хроники в «Гилдфордском вестнике» уходила неделя тяжкого труда, и то преступления были все больше из раздела несерьезных происшествий с участием представителей среднего класса: мошенничество, кражи в магазинах, совершенные дамочками климактерического возраста, уклонение от уплаты налога на собак. Случались драки на дискотеке, хотя подростки в большинстве своем не хотели рисковать членством в лиге молодых христиан. Поэтому, когда миссис Маккехни порезали, криминальная колонка на седьмой странице «Вестника» могла бы начинаться как раз с этого факта; однако же нет. Она начиналась с описания мерзости, которую совершили преступники потом — мерзости, которую не одобрил бы даже Большой Эдди со своим извращенным чувством юмора. И это определенным образом характеризует журналистов.

Когда Рози Маккехни открывала дверь своего дома в тот августовский день, она думала, что пришел газовщик. Любой бы так подумал. Когда подходишь к входной двери, видишь невысокую фигуру сквозь витражное стекло, отодвигаешь задвижку и сразу слышишь: «Газ», естественно предположить, что перед тобой газовщик. Кто тут будет вспоминать, когда в последний раз снимали показания счетчика.

Коротышка вошел стремительно, нагнув голову, и сильно толкнул миссис Маккехни в левую грудь, после чего прижал ее руки к телу и просто встал рядом, удерживая жертву. Женщина ощутила острую, ноющую боль в груди и с ужасом опустила глаза на макушку коротышки, чьи волосы были покрыты чулком в сеточку; взглянув на открытую дверь, она заставила себя закричать, когда вошел второй мужчина. Незнакомец протиснулся в прихожую, аккуратно закрыл за собой дверь, приложил палец к плоской мясистой поверхности губ — это всё, что было видно из-под маски-чулка, — и произнес:

— Тссс.

Когда он это сделал, миссис Маккехни немного успокоилась, но потом вдруг по-настоящему испугалась и только открыла рот, чтобы закричать, как второй мужчина немедленно подскочил к ней и накрыл лицо рукой.

— Тихо, Рози, — прошептал он, — без воплей. Вопли нам не нужны. Поняла?

Она поняла. Выбора не было. Один мужчина сдавил ей ребра, второй придушил. Она взглянула вниз: видно только голову в чулке на уровне ее жемчужного ожерелья (господи, драгоценности!); сбоку — мощная рука и коричневое пятно пуловера. Миссис Маккехни была одна. Миссис Брэнан, домработница, ушла в двенадцать, разбив очередной флакон духов. Единственным живым существом в доме, помимо двух мужчин и миссис Маккехни, был кот Годфри.

Высокий снова заговорил, прямо ей в ухо:

— Слушай сюда, Рози, я расскажу, что мы собираемся делать. Вернее, чего не собираемся. Убивать тебя мы не будем. Насиловать — тоже. И больно не сделаем. Красть ничего не собираемся — ну, только если нам что-то очень понравится. Поняла?

Он ослабил хватку; она приоткрыла рот, передумала и ограничилась кивком.

— Отлично, Рози, и без воплей, как я сказал. Мы пришли сделать одну вещь, как только закончим — сразу уйдем. Лады?

Она снова кивнула.

— Но мы не хотим, чтобы ты нам мешала, поэтому, боюсь, придется тебя связать. Хорошо?

Она кивнула. Высокий не отнимал руки от лица, челюсть свело. Коротышка ничего не говорил, только держал ее с каким-то молчаливым исступлением — это напомнило ей дни молодости.

— Сначала я уберу руку со рта, сниму на хрен эту маску и завяжу тебе глаза, чтобы потом не волноваться, как бы ты нас не узнала. Можешь закричать — казалось, он читает ее мысли, — но тогда, я сделаю так, дорогуша, что твоему дантисту работы на месяц хватит. Так что ни-ка-ких воплей, — медленно повторил он, затем мягко убрал руку, шагнул за спину, сорвал чулок с головы и быстро завязал ей глаза.

— Молодец, детка. А теперь малыш снимет маску и завяжет тебе рот — вдруг нам придется пройтись по дому, а возвращаться, чтобы тебя заткнуть, нам вряд ли захочется.

Она почувствовала, как первый нападавший высвободил ей руки, и молча стояла с завязанными глазами, пока они оба готовили кляп. Чулок грубо растянул губы по краям, надавил на язык и, казалось, забил весь рот. Вкус был мерзкий. Кто-то из них крепко затянул чулок узлом у основания черепа.

— Пардон за бриолин, — сказал высокий. Похоже, разговорами занимался исключительно он. — Варианта два: бриолин или перхоть. Извини, не предложили на выбор. Не слишком туго?

Они затянули так, что болели края рта — как будто губы потрескались. Рози покивала головой.

— Туговато? Извини, Рози, но ты должна нас понять. Если не затягивать, то и смысла нет. Но я тебе вот что скажу: так даже лучше. Другие ребята, наши коллеги, сначала набили бы тебе рот ватой. Довольно неприятно. Щекочет в самом горле. Некоторых наизнанку выворачивает. Я слыхал, одного старого пердуна так вывернуло, что он своей блевотиной захлебнулся. Гадость какая, правда?

Высокий явно обращался к напарнику — тот что-то буркнул в ответ. Потом она услышала тихое постукивание. Из того, что ответил высокий, Рози заключила, что коротышка, видимо, постучал по циферблату.

— Ладно, а то мы тут корни в паркет пустим. Погоди, Рози, не уходи никуда.

Они на минуту отошли, а потом вернулись и, втащив ее, судя по всему, в гостиную, посадили на стул с закругленной спинкой, который, очевидно, принесли из кухни. Потом она почувствовала, как ей замотали щиколотки, но не веревкой. Наконец они связали ей руки.

— Самые лучшие чулки, Рози. «Маркс энд Спенсер».[2] Тон «осенний беж». Специально для тебя выбирали — думали, такая женщина, как ты, должна носить именно этот оттенок.

Ничего подобного, но к чему такая фамильярность? Если они явились что-то украсть, почему сразу не принялись за дело? Однако они не могут быть просто грабителями — зачем они тогда разузнали, как ее зовут? Как они выбрали именно тот день, когда ее не навещали подруги, а сама она не ходила играть в бридж? Они что, следили за домом? Наверняка. Так какого же черта им надо? Сколько еще времени пройдет до прихода Брайена? Может, им что-то нужно от Брайена? Нет, вряд ли — тогда бы они не пришли так рано.

Высокий мужчина продолжал рассуждать о чулках своим спокойным голосом с лондонским акцентом.

— Две пары чулок, Рози. Это же лучше, чем щетки и метлы от «Фуллер браш»,[3] правда? В смысле, если цвет не понравится, всегда можно вернуть, так ведь? Я бы на твоем месте считал эти чулки ложкой меда в бочке дегтя, ей-богу, Рози. И потом, если тебе не подойдут, может, Барбаре будут впору? Да, думаю, Барбаре будут в самый раз.

Рози Маккехни не знала никакой Барбары. В ранней молодости, возможно, у нее были знакомые по имени Барбара, но сейчас она ни с одной не общалась. Рози было далеко за сорок, и никакой Барбары за последние двадцать лет она не встречала. Почему же тогда он дважды повторил это имя? Как будто нарочно.

После небольшой паузы высокий опять заговорил, на этот раз почти извиняющимся тоном.

— Боюсь, Рози, мы дошли до самой неприятной части. С самого начала нам пришлось тебя разок обмануть, чтобы ты нам помогла. Вообще-то мы тебя дважды обманули — ну, в смысле, в газовой службе мы тоже не работаем.

Он снова замолчал. Рози вдруг стало по-настоящему страшно. Об этом сообщило ее тело — по ноге потекла струйка мочи.

— Все нормально, убивать мы тебя не будем, такими вещами не занимаемся. Насиловать тоже не будем, хотя, позволю себе заметить, мистеру Маккехни сильно повезло. Боюсь, однако, придется тебя немножко порезать. Будет больно, без этого никак, но мы постараемся, чтоб не слишком. Мы же не садисты, в конце концов. И потом, босс очень четко нас проинструктировал. Так что будет терпимо.

Рози Маккехни заплакала с повязкой на глазах. Они наверняка исполосуют ей лицо. То самое лицо, которое Брайен разглядел в кордебалете мюзикла «Свистать всех наверх!» туманным ноябрьским вечером 1952 года. Он высмотрел его из шестого ряда партера, несмотря на то, что Рози была в матросском костюмчике и смешной шапочке с красным помпоном. Во Франции, как потом объяснил ей Брайен, девушки подходят к матросам и просят потрогать помпон на счастье в обмен на поцелуй. Когда Брайен появился за кулисами с букетом астр и спросил, можно ли потрогать ее помпон, она не поняла, точнее, поняла все слишком однозначно. Но он имел в виду совсем другое, как растолковал ей потом за ужином. Именно тогда он впервые назвал ее «моя хористочка». А теперь его хористочке, девушке, которую он выбрал, сидя в шестом ряду партера, изуродуют лицо. Она точно знала.

— А теперь пришло время Стенли, — мягко произнес высокий. Стенли: так, наверное, зовут коротышку; надо хорошенько запомнить.