Подлинная история баскервильского чудовища - Михаил Юрьевич Харитонов

Михаил Харитонов

Подлинная история баскервильского чудовища

Михаил Юрьевич Харитонов — автор нашумевших романов «Факап» и «Золотой ключ, или Похождения Буратины», мастер игр с читателем, настоящий хулиган в литературных мирах.

Что произошло в Дартмурских болотах, там, где расположен печально известный Баскервиль-холл? Чем закончилась история Дракона Евгения Шварца, которая обрывается на самом интересном месте?

Блестящий стилист Михаил Харитонов заставит по-новому взглянуть на литературных персонажей и узнать, как все было на самом деле. Мерно раскачивая головой, змей-рассказчик завораживает кролика-читателя, который не сможет оторваться от шокирующих резкими поворотами и переполненных искрометной иронией историй, вошедших в эту книгу.

Тарантелла

— Отвратительно, — сказал доктор Ватсон, складывая газету.

— Ничего особенного, — заметил Холмс, обгладывая ножку холодной куропатки. — Разговоры о растрате средств — обычное ремесло газетчиков. Министерство, как всегда, отмолчится: серьезных доказательств нет никаких. Пошумят и забудут.

— Простите меня, Холмс, за все эти годы я должен был привыкнуть к вашей проницательности, — растерянно сказал Ватсон, — но как? Вы ведь, кажется, не видели сегодняшних газет. И уж точно не могли знать, что я читал сейчас. Могу поклясться, вы даже ни разу не посмотрели в мою сторону!

— Элементарно, Ватсон. — Холмс потянулся к бутылке «Монтраше». — По шороху, с которым вы переворачивали страницы, я определил, что вы читаете «Таймс». В зависимости от размера листа и качества бумаги газеты издают разные звуки. Хотя как-то раз в молодости, распутывая одно дело на континенте, я спутал на слух «Санкт-Петербургские ведомости» с «Дрезденскими известиями». Но ни с чем нельзя спутать тот специфический хруст, с которым раскрываются страницы «Таймс», основанной в тысяча семьсот восемьдесят пятом году типографом Джоном Уолтером, всегда использовавшей самую лучшую бумагу и печатные машины, в частности вальцовый пресс… Образчик респектабельности, тираж около пятидесяти тысяч… Впрочем, с этим ясно. Пойдем дальше, — он осушил бокал и снова принялся за куропатку, — за эти годы я неплохо изучил вас, Ватсон. У вас есть привычка начинать с раздела объявлений, а передовицу оставлять напоследок. Поскольку сразу после чтения вы сложили газету вдвое, значит, ваше восклицание относилось именно к передовице. Я также замечаю, что вы, пораженный человеческим страданием, непременно воскликнете: «Ужасно!», дурные вести из колоний встретите восклицанием «Кошмар!», низость назовете низостью, а вот слово «отвратительно» прибережете для злоупотребления деньгами налогоплательщиков. Наш родной язык так богат синонимами… Ну а про назревающий скандал в министерстве я знал заранее… кажется, от Майкрофта, да это и не важно. Конкурировать с этой новостью могло бы только открывшееся разорение одного банка, но я как раз занимаюсь этим делом и уже принял все меры, чтобы избежать огласки. Как видите, ничего сложного.

— Да, все очень просто, Холмс… после того, как вы мне это объяснили, — вздохнул Ватсон.

Друзья сидели в комнате на Бейкер-стрит. Все вокруг было как обычно: обстановка здесь не менялась годами и даже десятилетиями. Даже насквозь прожженная полка с химикалиями висела на своем законном месте.

Холмс, облаченный в свой привычный красный халат, устроился у камина и с аппетитом поглощал ланч — впрочем, это можно было назвать и завтраком, так как великий сыщик встал около полудня. Ватсон, напротив, провел бессонную ночь у постели больного и оттого был несколько раздражен, что, как известно, не способствует хорошему аппетиту. Поэтому он предпочел куропатке газету.

— А это что за дрянь? — Ватсон с недовольством покосился на обтрепанный женский зонтик, прислоненный к стене рядом с футляром для скрипки. — Вы опять переодевались старухой?

— Что? А… — Холмс махнул рукой. — Да, недавно пришлось. Нужно было проследить за одним высокопоставленным негодяем, развращающим невинных девушек в предместьях.

— Что-нибудь удалось узнать? — встревожился доктор.

— Так, пустяки. Лорд… впрочем, обойдемся без имен и титулов, время еще не пришло… — рассеянно сказал Холмс, подливая себе вина, — разумеется, переодетый, в парике и с накладной бородой, был замечен мной возле одной гостиницы с дурной репутацией. Под руку он вел молодую девицу, скрывающую лицо под вуалью. Девушку мне не удалось разглядеть: было темно. Но по отпечатку каблука в комке лошадиного помета — простите, Ватсон, что я говорю об этом за завтраком, но вы медик… так вот, по отпечатку каблука я определил кое-какие интересные подробности, которые могут дать направление дальнейшим поискам. Но — тс-с-с, Ватсон, об этом рано говорить. Так или иначе, я спасу ее, вырву из лап гнусного негодяя. Пока что моя добыча очень скромна: лорд дал мне пенни.

Ватсон смущенно хихикнул, рыжие усики вздрогнули.

— Кстати, — вспомнил он, — мы пойдем вечером на новую постановку? О ней много говорят.

— Не знаю, — Холмс поморщился, — не знаю. Оффенбах бывает недурен, но мне ближе чисто французская музыка. Не подумайте только, что я разделяю известный предрассудок. Но это как с кухней: если уж пробовать pasta, то поваром должен быть настоящий итальянец, а не giudeo, которому запрещено употреблять в пищу frutti di шаге. Так и в музыке. Хотя у него есть одна приятная мелодия… — Холмс попытался засвистеть.

— Кстати, об итальянцах, — поспешно спросил Ватсон. — Вы, насколько я помню, назначили сегодня доктору Струццо? У него к вам было какое-то дело.

— Я никогда и ничего не забываю, — самодовольно заметил Холмс, опуская тонкую белую руку в ведерко с углем, где он предпочитал хранить свои трубки, и готовясь приступить к сложному ритуалу раскуривания. — Ватсон, вы не помните, куда я положил табак?

— Последний раз я находил его в носке персидской туфли, — сообщил Ватсон.

— Отлично, — Холмс ловко вытянул ногу и достал из-под шифоньера вещицу, — он и в самом деле тут… Итак, я сомневаюсь, что доктор успеет вовремя. Во всяком случае, еще несколько минут для наслаждения жизнью у нас есть.

— Сомневаюсь, — подумав, сказал Ватсон. — Давайте применим ваш дедуктивный метод. Доктор Ламберто Струццо — итальянец, но при этом практикует в Лондоне. Итальянскому медику очень сложно устроиться в Британии: мы, англичане, не доверяем чужакам, а врач — лицо доверенное. Причем, насколько мне известно, он специалист по нервным болезням, а это вдвойне деликатная тема. Чтобы создать себе репутацию, он должен быть не только хорошим врачом, но и крайне щепетильно относиться к любым мелочам. Пунктуальность же — это настоящая страсть нашей бесстрастной нации, и пренебрежение ею может стоить провинциалу карьеры. Тем более в важных вопросах — а если уж он обратился к вам, значит, вопрос действительно