Трипольская трагедия - Рубановский Илья Маркович

Илья Рубановский

ТРИПОЛЬСКАЯ ТРАГЕДИЯ

…Как наши братья умирали,

И умереть мы обещали

И клятву верности сдержали…

…памятником будет

построенный в боях

социализм.

Будни

ДЕЛЕГАТЫ уездного съезда профсоюзов слушали речи своих ораторов, обсуждая озабоченно и оживленно важные вопросы о выработке тарифной сетки, о размерах отчислений с жалованья в соцстрах и прочих неотложных проблемах.

За окнами — ночь, поля, огромное небо, трепещущее то ли огнями заката, то ли далеким пламенем горящих деревень.

Но вот внеочередное заявление — резкое, короткое сообщение человека в порыжевших сапогах, забравшегося на трибуну.

Он не профработник, он — человек другого дела, но властно и нетерпеливо он предлагает съезду изменить порядок дня, внеся на повестку новый вопрос. Человек нервно прижимает к боку кобуру нагана, он говорит тоном приказа, делегаты слушают его, слегка привстав со своих мест. И когда человек с наганом кончил свою речь, уездного профсъезда уже не было — была ударная рота радомысльских профсоюзов. Командиры профсоюзов превратились в рядовых бойцов. Они двинулись с песнями к арсеналу, они положили в карманы карандаши и блокноты и взяли в руки наганы и винтовки. Тихо и незаметно ушли в ночь, в поля, под огромное степное украинское небо. Ибо очередное заседание уездного съезда профсоюзов было отложено. Ибо, чтобы решать очередные дела, нужно было сначала решить внеочередное — отбить наступление повстанческого полка бандита Соколовского.

А через десять часов, прямо с поля битвы — назад, в зал съезда, и на очередном заседании было предоставлено слово оратору, не успевшему на предыдущем заседании до конца развить свою точку зрения на основные задачи в области охраны труда, стоящие сейчас перед профсоюзами и советской властью.

Оратор — тот же белокурый юноша, с лицом, измятым бессонной ночью и огромной перевязкой на лбу, которой не было еще вчера, когда он начал свою речь.

Другие люди, днем делавшие свое дело в колхозе, наробразе, на фабрике и заводе, наскоро пообедав, маршировали по городу с винтовками, проходя всеобщее военное обучение. Вот, молодая женщина, идущая во второй шеренге первого взвода; в ее фигуре нет легкости, ибо она беременна, она задыхается при ходьбе и часто поправляет сползающую с плеча винтовку. Ротный, слегка помявшись, с застенчивой неловкостью отзывает женщину в сторону и просительно говорит ей что-то. Голоса командира не слышно, но слышен звенящий голос женщины:

— Нет, товарищ, это не подходит! Если меня захватят бандиты, все равно убьют как коммунистку. Я предпочитаю умереть, сражаясь за коммунизм и за Советскую республику.

И она снова занимает свое место во второй шеренге первого взвода.

Словом, во всем этом — будни украинского пролетариата, будни лета 1919 года.

Там, в полях, грохотали беспорядочные выстрелы, там глухо волновалось огромное крестьянское море. И не было дня, чтобы не привозили в город трупов коммунистов-рабочих и красноармейцев — с вырезанными на груди и спине, на лбу и щеках пятиконечными звездами. Так мстили «атаманы». Так начинал мстить человек, имя которого произносилось вначале с недоверием, а потом с презрением и ненавистью.

Зеленый хочет стать красным

Откуда он взялся, этот человек?

Студент Киевского университета, потом военный писарь, Даниил Терпилло родился в том самом месте, которое прокляло его, изменника и предателя, которое он сделал ареной жестоких и бессмысленных боев, залил кровью и завалил трупами лучших рабочих и крестьянских сынов.

Кончалась гетманщина. Ее фитиль догорал, дымя и чадя, никого уже не зажигая.

Тогда загремело впервые имя Петлюры. Он казался крестьянству почти большевиком, этот генерал без эполетов. Он говорил громкие слова и делал громкие дела. Он находил людей для своих частей, знаменитых «сичевых стрельцов», людей, которым было что терять, но которые не хотели ничего терять.

Петлюра вошел в Киев, и «сичевые стрельцы» стали его опорой, огромным стальным кулаком, внешне обеспечивавшим его властвование. Директория — правительство, состоявшее из представителей украинских эсеров, меньшевиков и иных партий, не было особенно прочным, начинало ползти по швам. Тогда эсдеки начинают что-то бормотать о необходимости совместной работы с большевиками.

Но над всеми такими предложениями эти упрямые люди только смеялись, называя их бессмысленными, и отвергали.

Большевики были заняты другим: они агитировали в петлюровских частях, доказывая мужикам, что хрен редьки не слаще, что петлюровская директория так же защищает власть помещиков, как и гетманщина, против которой борется «революционный» Петлюра.

Медлительные украинские бородачи задумчиво чесали затылки и расходились по домам, захватывая с собой «на всякий случай» оружие. Тогда Петлюра издает приказ о том, что землю получат только те, кто принимал участие в свержении гетмана и кто дальше будет служить в армии до замены стариков заново мобилизованной молодежью.

Это только подлило масла в огонь: все устремились домой. Днепровская дивизия, состоявшая главным образом из крестьян Киевского уезда, численностью до 8 тысяч человек, забрала оружие, свыше 20 пулеметов, пушку и ушла в Киевский уезд, рассыпавшись небольшими группами. Кое-как удалось собрать разбежавшееся воинство.

Петлюра, зная большевистский дух, царивший в дивизии, не хотел выдавать ей оружия и лишь в последние дни, когда на помощь гетману пришли немцы со своей артиллерией, Петлюра, скрепя сердце, должен был подчиниться. Во главе дивизии встал житель местечка Триполье — студент Киевского университета Даниил Терпилло (партийная кличка «Зеленый»).

Терпилло-Зеленый, по его словам, принадлежал к партии эсеров. По свержении гетмана честолюбивый Зеленый рассчитывал на руководящую роль в движении. Но Петлюра, помощником которого стал Зеленый, посмотрел на дело иначе.

Зеленый получил приказ отправиться с дивизией в Галицию для войны с поляками, осаждавшими Львов. Дивизия категорически отказалась от этого похода. Зеленый взялся за агитацию, и ему удалось набрать 600 человек добровольцев, которые были отправлены в Галицию. Сам Зеленый, однако, с ними не поехал.

Когда Петлюра увидел, что Днепровской дивизии больше не существует, он махнул на Зеленого рукой: у него достаточно офицеров и нет надобности в партизанах.

— Ну что же, не с Петлюрой, так еще с кем-нибудь, хотя бы с большевиками! — решает неунывающий Зеленый. Военный писарь продолжал бредить лаврами героя: он чувствует себя рожденным командовать — безразлично кем, и властвовать — безразлично над кем. И вот Зеленый возвращается в родное Триполье. Он слушает рассказы вернувшихся с польского фронта мобилизованных добровольцев, тех самых, которых он организовал в качестве петлюровского командира. Приехавшие недоуменно рассказали о том, что их привели в Черновицы и заставили усмирять восставших против помещиков крестьян. Трипольские, обуховские, григорьевские мужички отказались бить своих же братьев — мирных хлеборобов и, обезоруженные «сичевиками», вернулись обратно.

Зеленый бродил из хаты в хату, слушал, кусая губы, эти разговоры и понял, что нужно брать в руки другой инструмент.

— Конечно, лучше советской власти ничего не придумаешь! Нужно кончать с этой сволочью Петлюрой! Нужно готовить восстание! — кричал он.

На Зеленого посматривали искоса, мужички подозрительно хмурили лбы: не их ли уговаривал Зеленый ехать под Черновицы?..

— Надо нового атамана, чтобы был большевик, — толковали они между собой.