Жертва науки - Бранислав Нушич

Бранислав Нушич

Жертва науки

Господин Пайя уже много лет служит чиновником-практикантом[1] в канцелярии уездного начальника. Он ревностен, аккуратен и, как говорит окружной начальник, почтенный чиновник. Вот уже двадцать лет он довольствуется «полным практикантским жалованьем»,[2] утешается посулами всех окружных начальников о переводе его в штатные чиновники и работает, работает за четверых, работает за пятерых…

Он почтителен и покорен, как и полагается ему быть по чину, уездного начальника считает существом высшим и трепещет перед ним, как когда-то трепетал перед учителем. Он не очень грамотен (в аттестации записано, что он закончил всего четыре класса начальной школы), но как чиновник он очень ценится благодаря своей памяти. Ему не нужны ни протоколы, ни книги записей, он каждую бумагу и каждую цифру в них знает наизусть. И не только это: он знает наизусть любую директиву, номер этой директивы и номер «Служебной газеты»,[3] в которой она опубликована. Ни окружной начальник, ни писари[4] никогда не заглядывают в бумаги или в газеты; когда им нужно на что-либо сослаться, они зовут господина Пайю, и он тотчас же все им излагает как по писаному. Он служит всем живым справочником, и нередко выпадают дни, когда господину Пайе не удается спокойно посидеть на своем служебном стуле: он ходит из кабинета в кабинет и цитирует номера.

В личной жизни господин Пайя, говоря словами окружного начальника, почтенный человек. В кафану он никогда не ходит: совершит прогулку за город по окончании работы в канцелярии и возвратится домой Вот и все. Проживает он у вдовы, некоей госпожи Ми-левы, которая имеет пять комнат и две из них сдает. В одной из этих комнат живет господин Сима Станоевич, сборщик налогов, которого почти никогда не бывает дома, а в другой, маленькой, господин Пайя, который, напротив, всегда дома.

Господин Пайя уже пять лет живет на полном пансионе у этой вдовы и чувствует себя так, как чувствовал бы себя в собственном доме. С утра он идет на базар и покупает все необходимое. Он заботится о дровах и о всех прочих домашних нуждах, и вдова не раз уже говорила:

– Совсем заменил мне покойного мужа!

Однако это не совсем так: г-н Пайя не во всем заменил покойного. Он лишь ходил на базар, проявлял заботу о доме и каждый вечер играл с госпожой Милевой в карты.

Нельзя сказать также, чтобы господин Пайя не пытался во время игры в карты чуть-чуть свободнее, чем того требует приличие, вытянуть ногу под столом или издалека завести разговор на эдакую щекотливую тему:

– Является вам когда-нибудь во сне покойный супруг? – спросит он как бы между прочим, мешая карты

– Да как вам сказать, господин Пайя, – простодушно отвечает вдова. – Покойник так и остался настоящей свиньей, каким был при жизни.

– А что? – удивляется господин Пайя.

– Да так, нет чтоб явиться во сне, как другие, пахнуть ладаном и сказать мне благостное и утешительное слово…

– А что же он?

– Да что, эта свинья, скажу я вам, и мертвым помышляет о непристойном. Придет ко мне во сне и… стыдно даже сказать…

– Так-то оно так, – цепляется господин Пайя за удобный повод, – так-то оно так, да вы-то как же… как вам сказать… Раз вы избегаете живых людей, так оно и…

– Э-э, знаю я, куда вы гнете, господин Пайя!

– Я никуда не гну, – оправдывается господин Пайя. – Я только говорю… Я здесь, я уж свой… вы нe можете сказать, что я…

– И не говорите мне об этом, – перебивает его госпожа Милева. – Во-первых, запомните, что я женщина честная, и, во-вторых, я пробовала было с квартирантами, да только они после этого не платят за квартиру.

После таких решительных слов господину Пайе, разумеется, ничего иного не остается, как прекратить в этот вечер дальнейший разговор и продолжать игру в карты.

В другой раз господин Пайя пытается начать разговор иначе:

– Госпожа Милева, ведь неинтересно играть в карты так, ни на что. Что за интерес тогда выигрывать в карты?

– Ну что же, давайте играть на динар.

– Нет, и это неинтересно. Я каждый вечер проигрываю, а это получится тридцать динаров в месяц.

– А во что же нам теперь играть?

– В это самое… – взволнованно продолжает господин Пайя, – вот, если бы… например…

– Снова вы, господин Пайя, намекаете на это. Запомните, я не какая-нибудь, чтобы в карты проигрывать свою честь.

Таким образом, все попытки господина Пайи оставались безуспешными, однако это нимало не нарушало мирного и плавного течения жизни в доме

Нечто совсем другое нарушило спокойствие этой жизни. Господин Сима, сборщик налогов, тот самый, который жил в другой комнате, был переведен по службе в другой город, а комнату его снял молодой учитель четырехклассной частной гимназии, находившейся в этом городе.

Молодой человек только что закончил, а может быть и не закончил, университет, приехал в город и по конкурсу получил место преподавателя естественных наук.

Он вселился в комнату с большой кипой книг и зарылся в них. В первые дни он ходил обедать и ужинать в кафану, а затем и он договорился с госпожой Милевой о том, что будет питаться дома, и теперь за столом их сидело трое. Нового гостя называли «профессором». За столом он все больше молчал; обедал и ужинал с книгой в руке. Господин Пайя и госпожа Милева даже были вынуждены из-за него прекратить свою обычную игру в карты. Так что господин Пайя начал уже в душе негодовать на вселившегося нового гостя.

Но так было только в первое время, до тех пор, пока они не узнали друг друга ближе. Однажды под вечер господин Пайя и профессор даже совершили прогулку за город, и профессор стал немного разговорчивее за столом.

Между профессором, только начинающим свою служебную карьеру, и практикантом, прослужившим целых двадцать лет, завязалась настоящая дружба. Игра в карты была забыта, и каждый вечер после ужина профессор и господин Пайя удалялись в комнату учителя, где вели интересные беседы, исключительно на темы, имеющие прямое отношение к предмету, который преподавал профессор.

Сначала дело выглядело так, как будто профессору доставляло удовольствие просвещать господина Пайю, однако позже стало ясно, что он репетировал на господине Пайе свои лекции, которые назавтра должен был читать своим ученикам. Таким образом, несчастный господин Пайя за несколько месяцев вынужден был прослушать всю зоологию, всю минералогию и бог знает что еще, и все это от корки до корки. Это оказало необыкновенное влияние на господина Пайю. Он начал, как говорится, преображаться и становиться белой вороной в своем кругу. В канцелярии среди своих собратьев он уже не вел обычных бесед, как бывало прежде, а только и думал о том, как бы вставить в разговор ученое слово. Если, например, кто-либо из практикантов говорил:

– Смотрите, все небо тучами заволокло! Господин Пайя тотчас же брал слово и изрекал.

– Если облака сухие и содержат в себе электричество, то при перемещении облаков два полюса соприкасаются и производят яркий свет, который мы называем молнией, а если облака влажные…

А когда один из практикантов сказал, что он на обед ел жаркое, приготовленное в котле, верх которого был затянут бумагой, то господин Пайя заявил, что жаркое получилось бы намного лучше в «Папино-вом котле», и, развернув лист бумаги, начертил и объяснил всем, что такое «Папинов котел».

– Что с тобой, господин Пайя, уж не влюбился ли ты?

– Нет! – твердо отвечал он.

– Тогда что же с тобой? Ты не помнишь больше ни одной бумаги, ни одного номера, ни одной директивы!

И чтобы объяснить это, господин Пайя развил перед писарем теорию об объеме, согласно которой твердые тела, погруженные в воду, вытесняют такое количество воды, объем которого равен объему погруженного в нее твердого тела. Этим господин Пайя как бы хотел сказать, что наука – это твердое тело, которое, будучи погруженным в его голову, вытеснило из нее равное себе по объему количество номеров.

Писарь, конечно, весело посмеялся, и на том бы все дело и кончилось, если бы не произошло более крупное событие, следы которого, наверное, и по сей день хранят архивы уездной управы.

Кроме лекций, которые господин Пайя ежедневно после ужина поглощал из уст молодого профессора, упражнявшегося на нем даже во время загородных прогулок, совместно совершаемых перед сном, профессор развивал перед своим слушателем различные теории и постепенно вытеснял из его головы номера бумаг и директив. Так, например, он объяснял ему, что земля круглая, что луна – планета, говорил ему о медицине, технологии, о природе и о многом, многом другом.

В один из таких вечеров, во время достаточно продолжительной прогулки, профессор рассказал ему и о происхождении человека Он говорил долго и пространно о том, что человек произошел от определенной породы обезьян, упомянул имя Дарвина, который создал эту теорию, и господин Пайя был настолько поражен, что вернулся с этой прогулки совершенно смущенный и подавленный.