Кто понесёт груз... - Григорий Тисецкий

Тисецкий Григорий

"Кто понесёт груз..."

…И с каждым днём делался Иисус всё невыносимее…

Разваливались скалы слоеным тортом, когда Христос ставил ногу на вековой камень, отступала вода, когда Христос наклонялся к дрожащему зеркалу, дабы омыть руки. Раньше всё было по-другому: природа как-то реагировала не столь бурно, да и апостолы жили рядом с учителем в вере и не плелись по городским дорогам сомневающимися фанатиками. Изменилось что-то в мире, изменилось что-то в учителе, и апостолы почувствовали эти перемены. А Иисус, почувствовал ли он? Точно никто не мог ответить: ни всезнающие пески, ни всевидящие птицы, ни всепроникающие грозы. Христос по-прежнему был сыном божьим, по-прежнему его наполняли удивительные способности исцелять и устрашающие блики ясновидений, только вот непонятная пассивность возрастала с каждым днём… «Да он только и делает, что ест и спит. Ещё, правда, всё время упрекает вас…», - однажды тихо сказал апостолам, сидящим у костра, худощавый мальчуган, когда спокойный учитель уже передавал своё тепло покрывалу…

«Уйду я от него! Ой, Уйду…», - обычно повторял про себя Пётр, выслушивая очередную Христову жалобу, и ностальгически вгрызался в воспоминания о днях светлых. Живо представлял он себе картину: жара – пот стекает реками, ветер поднимает пыль в воздух, тупые рожи, вымазанные какой-то дрянью, червивые яблоки, червивые зубы, но всё это как будто за массивными прозрачными воротами, зачиненными на десятки замков. Ведь Иисус рядом. И все эти страдальческие пьяные лица перестают быть такими безобразными и, кажется, становятся способны впитывать свет божественных слов, когда Христос взмывает в своей красноречивости в небо – амвон. Лёгкой и изящной птицей парит он… Вот он подлетает к воротам, касается гладкой поверхности, и те, в момент, разлетаются на множество мелких кусочков – светлячков, не способных поранить. Начинается проповедь. Лица делаются серьёзными, трезвыми, жара перестаёт донимать, всё и все становятся внимательными слушателями. А сердце Петра пляшет – так ему легко и тепло… Пляшет и качает кровь, как никогда раньше…».

«Всё изменилось! Всё перевернулось! Теперь даже Бог не говорит с ним!»,- крепко сжимал кулак Пётр, наблюдая за Христовым шатром.

- Я знаю, что случилось! – выпалил Андрей в ту ночь мальчуганова откровения.

- Что? – сонно спросил Иуда, не глядя на собеседника. И Андрей с глупой ненужной улыбкой ответил:

- Он стал камнем…

Апостолы замолкли. Долго они ещё размышляли над тем, что будет с ними, с остальными верующими…

…Капиллярик лопнул. Дерзко так лопнул, как лопаются, порой, переспевшие ягоды девственности… Ноздри заполнились естеством красного цвета, закатом, разорвавшим бумажное око. Носовой закат пробудил Иисуса. Ещё сонный, он стёр кровь с губы двумя смежными пальцами правой руки, а потом аккуратно опустил их в рот. Кровь оказалось удивительно сладкой, по яблочному приятной на вкус. Придя в себя, Иисус подумал о необходимости найти кувшин с водой. Он перевернулся на другой бок, вспомнив, что кувшин есть и в его шатре. Пошарив рукой и нащупав кувшин, Христос попытался определить местоположение глиняной ручки. Нащупав и её, он трезво, но нежно обхватил глину рукой. Ему показалось, что глина холодная и неприветливая, но всё же он был благодарен ей за то, что сохранила воду. Мессия смело поднёс кувшин ближе к лицу, в очередном этапе пробуждения по-новому открыл глаза и замер в ужасе: в руке у него была не облагороженная глина, а бесформенный заострённый камень. Наступил ещё один этап пробуждения – и вот в руке снова красовался кувшин. Но Иисус никак не мог успокоиться. Всё в нем было напряжено: каждый мускул тела, каждый нерв тела, даже душа. Полностью смыв кровь, и задрав голову, человек погрузился в ещё больший страх… Что всё это проделки глубокой ночи – самое её дно, он не сомневался. Но вот только зачем…

Когда рассвет зашил все капилляры и звёзды – танцовщицы накинули на свои голые тела покрывала, царство сна рухнуло, - наступил час правления дня. Пётр то толком и не поспал – его терзали раздумья. Но, несмотря на это, он ощущал себя обновлённым и здоровым, и не было ни усталости, ни сухости во рту. Пётр огляделся вокруг: апостолы спали, врывшись лицами в утреннее небо. Но вот только, что оно утреннее, они не замечали по той причине, что вошли в сон слишком поздно, и теперь им приходилось любоваться лишь руинами этого царства. Один только вечно бодрствующий Павел перебирал что-то в руках, скорее всего камешки, весело подмаргивая Петру.

- Бог даровал нам ещё один день! – торжественно произнёс Павел, выкидывая камешки на землю.

- Да! - согласился Пётр - Ещё один…

Оба замолчали, не зная, как дальше продолжать разговор. Первым нашёл выход Пётр:

- А, мальчишка? Тот, что вчера… Где он?

- Он попросил лепёшку. Я дал ему две, и он ушёл вместе со своей матерью… Я думаю, учитель опять пойдёт в горы сегодня. Он делает это каждый день вот уже две недели. Я видел, как он выходит из шатра, когда все ещё спят...

- Тогда мы пойдём за ним! Тебе же интересно, чем он там занимается? – решительный взгляд поразил Павла.

- Да, - ответил апостол, сдаваясь под напором глаз.

…Иисус покинул шатёр позднее, чем обычно, но с тем же намерением залезть в горы. Проходя мимо кострища с погасшей мощью, он как-то неопределённо посмотрел на сидящих апостолов. Взгляд этот апостолы уловили, но не поняли. Как ни старались, не поняли… Не сказав ни слова Иисус покинул стоянку и по горной трапе начал подыматься вверх.

Вековые горбы содрогались, птицы, гнездовавшиеся на них, с берущими за душу криками разлетались в разные стороны. Где-то вдалеке шумело море, кружило в своих потоках утопленников и водоросли. Христос шёл не озираясь, а потому апостолы спокойно следовали за ним. Один раз, когда острие хребта продырявило нечаянно налетевшее облако и подкинуло его на высоту сожаления, истекающее жизненной силой, Иисус обернулся. Сердца апостолов чуть было не повыскакивали из грудных полостей, с такой силой они заколотились. Мессия по-детски улыбнулся. Улыбка разъехалась до ушей, а сердца Петра и Павла – до пят. И Иисус пошёл вперёд… Апостолы не могли сдвинуться с места. Первые шаги они сделали только через несколько минут, решив продолжать путь, когда след Христа уже и пропал. Путь их лежал тропой, не имеющей ответвлений и развилок. Наконец тропа оборвалась – груда камней раздавливало её и до того костлявое тело. Будто бы с самых высоких горных вершин скатились они вот на это место, дабы преградить дорогу дерзости. Пётр первым взобрался на груду и уже через пару минут он тянул за руки Павла, чьи кости и сердце были тяжёлыми. За каменной кучей тропа продолжалась, но было решено более не идти ею, а вскарабкаться ещё выше в горы, чтобы уже оттуда найти учителя… Они всё подымались и подымались, как поднимаемся мы на вершины диаграммы своей жизни, путь нам кажется долгим, бесконечным... Безумно орали души падших людей, променявших уютный дом на сокровища хребтов, пищали и чмокали невиданные животные, и, среди всего этого шума, послышался, вдруг, знакомые голос Павла: «Вот он! Смотри, Пётр! Вон там внизу…». Пётр взглянул вниз: там, на поседевшей от ветреного песка и солнца платформе, ястребом суетился Христос. В руках у него была деревянная палка, которой он мастерски орудовал, разбивая глиняные кувшины. Тысячи мелких глиняных кусков, умирающих от жажды, перемешивались с песком. Глиняное море… Петра настолько поразило увиденное, и крик его был таким сильным, что камень – мир сорвался, покинул своё привычное место, колесом покатился вниз, иногда неуклюже цепляясь за бугры. Вместе с ним, словно по инерции покатилось звериное громкое «Иисус!». Иисус жил волной в этом глиняном море – мире, всегда противоположном суше с её горбами и грудями. Волна приняла камень, пропустив его на таинственное дно, откуда поднялись кроваво-красные водоросли, чтобы хоть один раз в жизни дотянуться до лошадиного солнца…