Мой любимый враг. История самурая и синоби - Ксения Александровна Мира

Ксения Мира

Мой любимый враг. История самурая и синоби

Посвящается любимой и любящей семье.

Золотая маска

Не заменит никогда

Лица живого

Kesshite kin na

Men wa kao no seitai

Kaemasen des

(Ксения Мира)

Вместо предисловия

Притча Ame no tani («Долина дождей»)

Леденящий! Капля за каплей,

год за годом, век за веком.

Век за веком в Долине дождей…

Долина дождей

У края утеса он замер. В тоске

И продрогший, чертил на доске

Чьё-то имя. Секунды истлели в песке.

Последней упала песчинка, и с нею

Уснуло само бесконечное время,

И лишь оглянулся – исчезло и имя,

Исчезла долина и он – вместе с ними.

Он каплею стал в необъятное море

Долины дождей – жизни нашей и горя.

Озеро в Долине дождей

Каплей в море он стал, без сомненья,

Час и моря настал: изменилось оно беспредельно,

Лишь Долина дождей сохранилась,

Среди горных утесов укрылась,

Только в недрах своих всё равно

Озеро скрыла одно.

Наводнили долину туманы,

Что из моря восстали, и самый

Леденящий, искрящийся дождь

Промочил всю долину насквозь,

И в Долине дождей, как дотоле,

Разлилось и покоится Море.

I

Старик Сумару понимал, что немощь отныне его спутник, и на сто втором году жизни он в последний раз смотрел из своего дома на кур, бездумно клюющих зерно.

Что он оставит после себя? Всё ли он успел сказать? Сэнсэй нахмурил брови: грусть – не мужская забота.

Он уходил с гордостью в сердце: двое его учеников, десятилетних мальчиков, за три года переняли достаточно знаний, чтобы перейти к профессиональному учителю. Дети Осира Тэнгой и Осага Таки были не разлей вода друзья, но каждый из них ревностно относился к победам другого, хотя и сопереживал неудачам.

Сумару-сэнсэй с тревогой наблюдал, как растут эти двое. Они дополняли друг друга, как единое целое. И в то же время между ними не было того, что так любил Сумару. Не было гармонии. Это два начала, разрушительное и созидательное, оба они равны по своей силе, но мирно существовать вместе им нет никакой возможности.

Уходить из деревни лучше всего было осенью. Сэнсэй зажмурился, представляя всю остроту картины: он, уважаемый гуру, в полном молчании и одиночестве (провожать нельзя) отправится далеко в лес под красный дождь кленового листопада, найдёт себе уединенное местечко у студёного озера и доживёт свой век жизнью отшельника, вслушиваясь в шумы мира и пытаясь достичь просветления1.

Но была весна, и тень грусти этого события растворялась под действием молодого солнца. Мальчишек Сумару отпустил играть на улицу: за время строгой муштры им редко представлялась такая возможность. Осира-тян и Осага-тян изображали ниндзя и бегали друг за другом, гортанно крича и делая резкие замысловатые движения.

Самое время, они и не заметят его исчезновения. Сумару надел плетёную шляпу и, накинув плащ, двинулся в сторону гор, видневшихся вдали. Шёл не спеша (а куда спешить-то?), и деревня уменьшалась на глазах. Вскоре она и вовсе скрылась за очередным перевалом, и сэнсэй вступил на лесную тропинку.

Осира и Осага ещё долго не замечали исчезновения их учителя, а когда обнаружили его отсутствие, то начали искать Сумару. Домик выглядел осиротелым. Кто-то должен был рассказать им о произошедшем, но всё дети поймут и сами.

II

Прошло десять лет. Юноши были призваны на службу в императорские войска. День принесения присяги для обоих оказался настоящим торжеством. Помимо всего прочего, выдали и роскошное обмундирование, но доспехи и меч, настоящие предметы искусства, должны были быть изготовлены на заказ.

Больше всего радовался Осира Тэнгой: ему не терпелось доказать свою преданность императору, и он целый день выхаживал с катаной, чеканя каждый шаг.

Осага Таки вёл себя иначе: убрав подальше доспехи, он отправился в родное селение, где и пробыл до утра.

Следующий день друзья провели в пути по направлению к северной деревушке, где местные крестьяне отказывались работать, бросали посевы риса и уходили в леса. Это было неспокойное место. Перед въездом путники увидели воткнутые для устрашения врага колья с насаженными на них искривленными от смертельной муки головами. Оставшиеся в деревне жители не проявляли ни малейшего намёка на радушие и интерес: они смотрели исподлобья, женщины спешили по домам и захлопывали двери.

Лагерь разбили метрах в пятистах от поселения, дабы не накалять обстановки, и расставили часовых.

Тэнгой был разочарован. Его романтическое представление о службе улетучилось, но долг был превыше всего, и он смирился.

Зато протестовал Осага. Он топал ногами и размахивал руками, говоря при этом, как можно было допустить к оружию такого монстра, вампира с «треснутой головой».

Таки говорил так о командире. Мидзуко Хатояма был сущим демоном во плоти. «Треснутой» его голову Осага назвал из-за белого, рассекавшего лицо надвое, глубокого шрама, порядочно повредившего нос начальника. В сражениях Хатояма вихрем налетал на врагов, проявляя при расправе немалую жестокость по отношению не только к виновному, но и к его близким. «Кровь, – говорил он, – одна, и будь она испорчена, то её осталось вылить, как плохое саке».

Свою кипучую ярость Хатояма направлял и на подчиненных: рано утром он выводил строй и заставлял бегать по гравию босиком, нарушителей бил бамбуковой палкой по ногам.

Осира же находил командира героическим персонажем. Все недостатки он приписывал несчастливому прошлому воина и считал, что их исправляет весьма значительный плюс: Мидзуко Хатояма был превосходным стратегом.

Уже ночью лагерь был подвержен нападению лучников. Кроме двух часовых никто не пострадал.

Хатояма извергал молнии и бешено вращал глазами. Он лично выбрал десятерых из числа жителей деревни, в основном это были старики, и приказал безжалостно их четвертовать на глазах у всех, в том числе и детей, «чтоб неповадно было», как он потом объяснил.

Всю казнь Осира неотрывно следил за мимикой командира, пытаясь найти в глазах последнего хотя бы каплю сожаления, но вместо этого он видел мерзкую, изобличенную садистской наклонностью, физиономию Мидзуко Хатоямы: тот застыл в предвкушении долгой смерти и облизывал красные, обсохшие губы.

Осага долго после этого не мог привести Тэнгоя в чувство. Осира сначала смотрел в одну точку перед собой, а через полчаса начал икать. Только отпоив его родниковой водой и укутав в шерстяное полотно, Осага смог помочь