Заразные люди - Василий Брусянин

В. В. Брусянин

Заразные люди

В воротах громадного серого дома на Коломенской стоял дворник и скучающими глазами смотрел вдоль улицы. Мимо него сновала толпа, тащились ломовики с грузами на громадных санях, кое-где стояли легковые извозчики, поджидая седоков, и тоже скучали… На улице было сыро; белыми хлопьями падал с сумрачного неба мокрый снег, дул ветер, холодный, пронизывающий…

— Ба-а! Да неужто это ты, Федотыч? — громко выкрикнул дворник.

Перед ним стоял старик, в коротком пальтишке на узких плечах, в драной шапке на голове и с большим, грязным и вонючим мешком через плечо. Лицо старика, с тёмной жиденькой бородкой, было бледное и невероятно исхудавшее, а глаза ввалившиеся и утомлённые.

— Я… Доброго здоровья, — тихо отвечал старик.

— А, ведь, слышно было, что ты уж очень хворал?

— Маялся! Страсть, как болел! Думал — и не встану, а вот…

Старик помялся на одном месте и, медленно переступая, направился под арку ворот. Дворник сердобольно посмотрел ему вслед и подумал: «Встал… Ох, ты, Господи! Плох-то как! А вот, говорили люди, что он уж и того… умер»… И как будто что-то припомнив, дворник крикнул:

— Слышь, Федотыч! Постой-ка!

Старик остановился во дворе и повернул к дворнику лицо.

— Тут, без тебя, другие начали ходить… с Охты они… Мальчонка-то никак и по сейчас в яме роется…

Выражение на лице старика несколько изменилось, но он не проронил ни слова, только нижняя губа его чуть заметно дрогнула.

— Нам, конечно, добра-то этого не жалко, что тебе, что ему, или там ещё кому… Вишь ты… слыхали мы, что ты уж болен очень, — как будто оправдывался в чём-то дворник.

Старик как-то неопределённо махнул рукою и пошёл по ранее намеченному пути.

Шагая под тёмной аркой, дворник думал теперь о том, как неловко вышло со стариком. Лет десять только он один из тряпичников заходил в их двор и рылся в ямах; в его же заведовании был и громадный деревянный ящик под навесом заднего двора, куда сбрасывались бумажки, тряпки, коробочки, жестянки из-под консервов и прочая рухлядь. Дворники любили Федотыча за два качества: во-первых, старик не гнушался ничем, что ненужное валялось на дворе, в ящике или в выгребной яме, и во-вторых — Федотыч был честен, и никто из жильцов никогда на него не жаловался.

Федотыч, между тем, прошёл на задний двор, привычно опустив на грудь голову и ошаривая глазами мостовую и углы двора. В заветном ящике он нашёл несколько бумажек, коробку из-под какой-то красноватой жидкости и громадную картонку без дна. Старику припомнились слова дворника о каком-то человеке с Охты, и он с грустью посмотрел в отверстие бездонной картонки и швырнул её в ящик. Обогнув дровяные сараи, он очутился у выгребных ям, расположенных в дощатых четырёхугольниках под одной кровлей с дровяными сараями. Дом, во дворе которого промышлял Федотыч, был переполнен жильцами, и старика страшно огорчало, что, несмотря на такое продолжительное отсутствие, так мало пришлось поживиться; ему опять пришёл на память человек с Охты, и снова стало досадно и на этого неизвестного человека, и на дворников, которые допустили во двор, вместо него, каких-то ещё тряпичников. В глазах его сверкала даже злоба, когда он увидел паренька на куче мусора в одной из выгребных ям. Паренёк этот, безусый, черноволосый, с грязными руками и с забрызганным лицом, собирал в чумазый передник какие-то отбросы, выкапывая их палкой из недр сырой и вонючей ямы. Глаза промышленников встретились. Паренёк как-то удивлённо посмотрел на старика и, не проронив ни слова, углубился в прежнее занятие; Федотыч сердито осмотрел его широкое лицо с узкими глазами и, покосившись на мешок, до половины наполненный каким-то добром и стоявший на мостовой возле ямы, с неудовольствием проворчал:

— Будет уж рыться-то, крот… Вишь, вон сколько набрал, пора и домой.

Паренёк не обратил внимания на ворчание старика и даже повернулся к нему спиною. Федотыч забрался в соседнее помещение ямы, разложил свой мешок и принялся за дело. В душе его закипала злоба по адресу соседа, и он с трудом сдерживал её.

— Залез как волк в овчарню! — ворчал Федотыч, слыша шорох в соседнем отделении. — Нет бы в другое место пойти…

— Место-то тут всё одно, что моё, что твоё, — не вытерпел и сосед, проворчав за грязной перегородкой.

— Я здеся десять лет промышляю, а ты что… щенок!

— Дворник Аким Петрович мне позволил, и нет тут никакого твоего дела.

— Аким Петрович! Аким Петрович може и дозволял, пока болесть меня не отпущала, — отвечал Федотыч, рассматривая бутылку из-под кваса, на боку которой чуть заметно змеилась трещинка.

— Аким-то Петрович сказал, что старик-то, мол, умер, вот мы с дяденькой тут и определились, — доказывал своё право паренёк.

— «Умер, умер»… Не спросил вас-то вот Господь Бог! Плохо сделал… Тебе бы вот с дяденькой-то поколеть, чем этак-то чужой хлеб заедать…

Паренёк уже не слушал ворчания Федотыча. Высыпав в мешок последнюю добычу, взвалил он грязную ношу на плечи и, с насмешкой в глазах, посмотрев на старика, произнёс:

— Счастливо оставаться… покойничек!..

Старик сердито посмотрел вслед удалявшемуся конкуренту и долго потом что-то ворчал себе под нос.

Наступили сумерки. Во дворе потемнело. Ещё гуще закружились в воздухе мокрые снежинки, и так скучно и неприветливо стало среди тёмных и грязных стен. До позднего вечера рылся Федотыч в мусоре выгребных ям, и в душе его таилась злоба на «проклятую болесть», нарушившую весь уклад его прежней жизни.

Солнце никогда не заглядывало в квартиру Федотыча, состоявшую из двух крошечных конурок: два квадратных оконца её были почти в уровень с мостовой узкого переулка, по другую сторону которого высилось трёхэтажное здание табачной фабрики. Днём, когда тёмные занавески окон были раздвинуты, можно было видеть ноги пешеходов, снующих по переулку, ночью за тёмными стёклами слышалось шуршание и топот этих ног, а когда шёл дождь — слышался шум дождевых потоков, вырывавшихся из отверстий водосточных труб. Сыро, темно и неприветливо было в этом подвале и день и ночь. Сводчатый кирпичный потолок, казалось, грозил каждую минуту сдвинуться или осесть и придавить в жилье Федотыча и его детей, деревянный пол местами прогнил, печь и перегородки потемнели, стены всегда отдавали какой-то сыростью и холодом, а в дверь, когда она растворялась, вползал вонючими волнами запах от навоза, никогда не просыхавшего около деревянных колод, где извозчики, во время отдыха, кормили своих заморенных кляч. Но Федотыч и его немногочисленная семья, — Аннушка, девушка лет шестнадцати и десятилетний сын Федя, — проживая в этом вертепе несколько лет, совсем не замечали этих неудобств, да и профессия их такова, что всю жизнь им приходится возиться с ветхим и грязным тряпьём, бумажками, бутылками, жестянками и прочим отбросом, чем всегда так богата многолюдная столица.

Когда-то тряпичницей была и Анна Фёдоровна, жена Федотыча. Кроме этого хлопотунья-женщина работала ещё на фабрике в сортировочной, где разбиралось добро, собранное по столице такими же как и Федотыч, неутомимыми подземными кротами. Года три тому назад, разбирая на фабрике тряпьё, Анна Фёдоровна заразилась какой-то болезнью и умерла, проболев всего дня три. Такой короткий срок болезни жены поселил в Федотыче непоборимый скептицизм, и, глядя на бездыханный труп, лежавший в переднем углу на столе, он уверял всех и самого себя, что жена его жива. «Она так только, обмерла… надышалась худого духа», — говорил он родным и знакомым, дворнику и околоточному с каким-то господином, которые неизвестно для чего пожаловали в его логовище. Господин в штатском, оказавшийся доктором, уверял старика, что жена его умерла действительно, и называл даже болезнь, подкосившую сорокасемилетнюю женщину. Только уже после того, как схоронили Анну Фёдоровну, Федотыч поверил, что она умерла, зато усталую голову старика заполонила другая мысль: ему всё хотелось припомнить название болезни, от которой умерла его жена. Спрашивал он об этом у детей, не помнят ли они, что сказал доктор, но в их памяти осталось только, как их мать лежала в переднем углу, и как горько плакали они, когда узнали от доктора о её смерти; раньше, загипнотизированные верой отца, они так же как он твёрдо верили, что мать только надышалась дурного духа.

Долго не мог успокоиться Федотыч, вспоминая покойную Анну Фёдоровну, но мало-помалу повседневные сцены жизни стёрли воспоминания прошлого. А жизнь с каждым годом изменялась в сторону, худшую для бедняка: дрова, квартира и провизия дорожали, а работа дешевела. Открылись целые артели тряпичников, с которыми охотнее имели дело фабричные конторы, а разрозненным одиночкам с каждым годом становилось хуже и хуже. Развернуло ещё тут свою деятельность человеколюбивое общество, не брезгающее отбросами, и во многих дворах, где раньше промышлял Федотыч, стояли теперь казённые ящики; уцелели только отдельные дома, которых не коснулось новшество, но и их с каждым годом становилось меньше…