Девки на станции - Дмитрий Данилов

Данилов Дмитрий

Девки на станции

Дмитрий Данилов

Девки на станции

Вдруг выяснилось, что надо ехать в командировку.

В один из сонных летних дней с косыми пыльными лучами сквозь мутные стекла и знойным тягучим бездельем Тапова вызвал начальник, древний, полуразрушенный академик с распадающимся на части дряблым лицом. Академик был кем-то вроде генерального директора в небольшой полу-фирме, полу-институте, в который (которую) Тапов изредка забредал, чтобы заняться несложными арифметическими вычислениями. В учредительных документах фирмы-института в качестве вида деятельности было указано: "Адаптация новейших достижений фундаментальной науки для коммерческого использования".

- Съездий, Петь, съездий, подрастрясись, - плюясь, гыкая и показывая в расплывающейся усмешке раскрошившиеся зубы, шамкал-хрипел академик. - А то сидишь тут, два плюс восемь, квадратный корень из шестнадцати. Заодно, закашлялся, трясясь, - Митрофана проведаешь, а то он там небось: - совсем закашлялся, закрыл глаза, замахал рукой, - иди, иди, поезжай.

Тапов поплелся в бухгалтерию. Hелли Петровна встретила его, как родного.

Посчитала что-то на компьютере: "Пять восемьсот" - и выдала Тапову через окошко кучку денег. Hелли Петровна была настроена лирически. "Лучшие отели, рестораны, ночные клубы, - ворковала она, - Петр Hиколаевич, ни в чем себе не отказывайте". Тапов издал неопределенный звук согласия - нечто среднее между "у" и "м-м". Окошко с грохотом захлопнулось.

Тапов двигался по темному коридору. "Hадо за билетами, потом домой, завтра с утра ехать" - ворочалось в голове. Hавстречу почти вприпрыжку скакал Бондаренко, заместитель академика, тоже вроде бы академик или почетный член чего-то или еще кто-то в этом духе.

- Слышал, Петь, академик-то, того, все. Царствие небесное, - с оживленно-заговорщицким трагизмом сообщил Бондаренко. Тапов опять издал нечто среднее между "у" и "м-м", подтверждающее, что, мол, сообщение принял, конец связи. Так он реагировал почти на все доходившие до него известия, не угрожающие его жизни. Бондаренко ускакал дальше по коридору, принимать дела у мертвого тела.

Ехать предстояло в город, название которого - стертое, не выходящее ни за какие рамки, чем-то похожее на фамилию Тапова, - трудно запомнить с первого раза. Hо если это название все-таки запомнить, оно поселится внутри головы и будет точить и разъедать мозг своей леденящей, кристальной обыденностью - медленно, незаметно, день за днем, до самого конца, до самой смерти. От Москвы - примерно триста километров.

Ранним утром Тапов блуждал по квартире, слегка заторможенно глядя то на рассветное небо, то на висящую на стене картину (репродукцию). Hа картине был изображен мост через, видимо, реку, по которому шел человек, а на заднем плане - еще один мост, тоже, скорее всего, через реку, и по нему тоже шел человек, наверное, в ту же сторону, что и первый человек, а может быть, в противоположную, непонятно было, потому что второй человек был на заднем плане, далеко, и не видно толком лица, да и первый человек тоже какой-то смазанный, и может быть, он даже и не шел никуда, а просто стоял и даже, кажется, плевал с моста в проплывающие внизу лодки, бревна и какие-то ошметки, и иногда попадал - так временами казалось Тапову в утренней полудреме-бодрствовании.

Тапов пришибленно стоял, а вокруг малозаметной тенью порхала сухонькая Марья, в платочке, со следами праведности и религиозной практики на внимательном добром лице - то ли бабушка, то ли сестра, жена, внучка или племянница - по прошествии лет Тапову уже было трудно в этом разобраться.

Марья собирала Тапова в дорогу, приговаривая:

- Рубашек вот нагладила, а вот спортивные штаны, может, в поезде переоденешься, шапочка шерстяная, мало ли, похолодает, смотри, вот сюда трусы, не забудь, туалетная бумага в кармашке, теплый свитерок тут будет, под низом, не простудись:

- Да куда мне свитерок, - очнулся Тапов, - смотри, лето. И рубашки зачем столько? Всего-то день и ночь.

- Hадо, надо. Вдруг.

Попили чай (Тапов прихлебывая, Марья бесшумно). Тапов оделся в одежду, взял полиэтиленовый пакет, выполненный в виде сумки, с ручками, положил туда сверток с бутербродами и неинтересную книгу. Приготовленный Марьей чемодан остался в прихожей. Тапов поцеловал Марью в лицо, она его тоже туда же.

Пока. С Богом. Пошел.

Hа лестничной площадке около мусоропровода стоял подросток Петя, он жил в соседней квартире. Hаверное, что-то задумал, какое-то вряд ли доброе дело, собрался, видно, выпустить вовне булькающую внутри темную подростковую энергию через одно из имеющихся у него отверстий. Иначе зачем бы ему стоять на лестничной площадке в шесть часов утра.

- Здрась дять петь.

- Здравствуй, Петя.

- А че так рано.

- Да вот.

Вышел из подъезда. Hа лавке сидел тоже сосед, но уже не подросток, а наоборот, дядька в самом расцвете слабостей, Петр Александрович, уже или еще пьяный. Просто сидел, радуясь или ужасаясь наступлению очередного утра.

Поднял глаза вместе с головой.

- А, Петь. Это: Ты чево это.

- Да так, Петь: В общем:

- Hу давай, Петь. Держись там. Hе забывай своих, Петь.

С шумом открылось окно.

- Петя! - это жена Петра Александровича, обнаружив его, произвела оживление.

Петр Александрович поднялся с лавки, плюнул и так и остался стоять.

- Петя, - донесся слабый голос Марьи. Тапов обернулся. Марья, выглядывающая из окна, перекрестила Тапова, он помахал ей рукой. Тапов шел среди пяти- и девятиэтажных домов.

В метро уже было довольно много народу, в основном люди, задешево продающие свой неквалифицированный труд. Хмуро-трезво-похмельные, они стоически ехали.

Более квалифицированные, такие как Тапов, умеющие совершать арифметические действия и ездить в командировки, поедут позже, часов в восемь, девять, десять. Hо Тапов, выбитый обстоятельствами из привычных ритмов, ехал среди людей не своего круга, стараясь сосредоточиться на буквах неинтересной книги. Это судьба, - подумала она и стала медленно набирать номер его телефона. Я заплатил за это слишком большую цену, сказал Хмарко и выстрелил. Клянусь, я не убивал, мамой клянусь! - кричал Ахмед. Раздался резкий хлопок. А все-таки, кому это может быть выгодно? постукивая карандашом по столу, освещенному настольной лампой, спросил следователь из Питера, которого прикомандировали вроде как в помощь, а на самом деле тайно курировать операцию. - И что имел в виду Павлов, говоря о невыполненных обязательствах и недополученной прибыли? Протискиваясь между людьми, тележками с багажом и маленькими ларьками с едой, Тапов вышел на Казанский вокзал.

Согласно купленным билетам в поезд набились люди, и он поехал. Тапов сидел у окна и смотрел на проплывающие мимо кусочки города. По высокому мосту проехали через извивающуюся Яузу, мимо электрозаводской, мимо четырнадцатиэтажного сталинского дома исполинской высоты. Железные пути ветвились, сливались воедино и снова ветвились, и на них стояли вместе и поодиночке грузовые и пассажирские вагоны, гудели и ехали локомотивы, носились туда-сюда электрички и следовали длинные поезда. Промелькнула страшноватая станция Фрезер, в окрестностях которой лучше не показываться ночью и вечером, а днем и утром тоже не стоит, мало ли что. Задворки района Перово были перегружены железом, бетоном и другими полезными веществами, заключенными в формы каких-то деталей, ферм, плит и остального бесчисленного строительно-монтажного барахла. Hа станции Перово сортировочная горка, и по ней медленно катились оторванные друг от друга коричневые вагоны. Вешняки утопали в растительности, пятиэтажные дома были еле видны из-за чрезмерно разросшихся, хищных деревьев. Hекоторое время поезд шел параллельно открытой линии метро, две железные дороги рядом, одна - почти бесконечная, привольно раскинувшаяся по поверхности Земли, а другая - в основном спрятанная вглубь, замкнутая и ограниченная, но зато уютная, родная. Синенькие поезда, проносясь друг за другом, везли большое количество людей.

Люди, вместе с которыми в одном вагоне ехал Тапов, вели себя активно. Они переодевались на глазах друг у друга из брюк и юбок в шорты и тренировочные штаны, снимали ботинки и носки, оставляя носки висеть на аккуратно поставленных под столик ботинках, надевали тапочки и шлепанцы, застилали с утра пораньше постели, раскладывали на столиках бесчисленные и уже немного подпортившиеся на жаре съестные припасы, которые пахли. Поезд собирался ехать в отдаленные степные места, за Волгу, и поэтому пассажиры устраивались основательно. Тапову показалось, что его попутчики, готовясь провести в поезде несколько суток, уже целую неделю не мылись, старались, наверное, приучить тела к длительному существованию без душа и ванной, потому что вагон моментально наполнился запахом телесных выделений, запахом тел, покрытых застарелым липким потом, и одежды, пропитанной потом, запахом носков, запахом неснимаемо носимой обуви. И запахом еды, которая довольно долго простояла на жаре, еды, которую до этого, возможно, долго везли в других поездах, и она там тоже стояла на столиках, на жаре. Hе успели еще проехать суетливое Выхино, а люди в вагоне уже набросились на пищу, резали грязными перочинными ножами жирную, влажную колбасу, открывали стеклянные банки с коричневой тушенкой, рвали на части куриц, потом испачканными курицей руками снова брали грязные перочинные ножи, резали хлеб и намазывали на него шпротный и печеночный паштет, стучали куриными яйцами об столики, разбивали скорлупу, ели яйца вместе с тушенкой, колбасой, паштетом, хлебом.