48 минут, чтобы забыть. Фантом (СИ) - Побединская Виктория

48 минут, чтобы забыть. Фантом

Виктория Побединская

Глава 1. Воспоминания

— Непроизвольная память — стерта.

Я щурюсь от холодного света ламп над головой.

— Эмоциональная привязанность — удалена, — продолжает чеканить механический голос.

Мои мышцы сводит, будто тело пробыло в одном положении слишком долго. Я пытаюсь сесть, но ничего не выходит.

— Долговременная память — уничтожена.

Сквозь шум стучащей в ушах крови я все ещё слышу холодный голос, который произносит эти слова снова и снова.

— Ник, Арт, вы здесь? — пытаюсь произнести я, но язык не подчиняется.

— Операция завершена.

И тут я понимаю, что снова нахожусь в лаборатории. Это, должно быть, ошибка. Они не должны были нас поймать!

Я изо всех сил пытаюсь, но не могу убежать. Вырываюсь, бьюсь в крепко сдерживающем на месте кресле, кричу, только из горла не вырывается ни звука, так что остаётся только жалобно скулить, необратимо принимая неизбежное.

— Загрузка прошла успешно!

Я падаю в глубину собственного подсознания, напоминающего о том, что меня больше нет. Уничтожили вместе с памятью.

Всё, что я могу — лишь безмолвно плакать, пока наконец не просыпаюсь от того, что подушка пропиталась слезами. Горло пересохло так, что, кажется, не вдохнуть. Я закрываю лицо руками. Кислорода не хватает, поэтому пытаюсь ухватить хоть глоток ртом, как вдруг чувствую, что запястья снова скованы. Только это не прикосновение холодного металла, а тёплых рук.

— Тише, маленькая. Ш-ш-ш. Спи, я здесь, — тихо произносит до боли знакомый голос, и, уткнувшись носом в его плечо, я разрешаю себе разрыдаться, а он разрешает мне недолго побыть слабой и беспомощной. Гладит меня по голове, зарываясь в волосы пальцами, водит по моей щеке кончиком носа, едва задевая губами висок и, успокаивая, повторяет: — Ш-ш-ш. Я буду рядом.

Я качаю головой:

— Я знаю, что ты уйдёшь.

Хочется доказать ему, что я сожалею обо всём; что вернись мы назад, не повторю своих ошибок. Стану для него поддержкой, тем человеком, на которого он сможет положиться, но вместо этого жалобно прошу — Не уходи.

Мне хочется кричать, умолять его не оставлять меня, но Ник никогда не послушается. Крепче прижимаясь к его груди, я закрываю глаза, чтобы еще капельку погреться чужим теплом. Ведь за окном зима, и тепла так катастрофически не хватает.

— Я буду здесь, ведь я обещал.

Я не уверена, злюсь ли на него, ненавижу, скучаю или люблю, но у его обещаний привкус горечи, ведь что-то внутри меня точно знает: это неправда. И все также, не открывая глаза, я шепчу:

— Лгун. Ты всегда уходишь.

— Из нас двоих только ты лжешь себе, Веснушка. Ведь это твои сны.

Я крепче сжимаю кулаки, надеясь почувствовать между пальцами ткань рубашки, но открываю глаза и понимаю, что с силой сжимаю пододеяльник. Протягиваю руку, но на кровати пусто. Ничего, кроме ледяной ткани простыни. А значит, не было ни теплых рук, ни длинных пальцев, перебирающих волосы, ни тихого успокаивающего голоса.

И я снова закрываю глаза…

Следующие несколько дней я просто не могу заставить себя подняться с постели. Словно то самое солнце, про которое так часто писал Ник, внутри меня погасло. Не стало больше того, кому был нужен этот свет. И самого света не стало.

Я не хочу есть, пить, двигаться. Просто лежу в кровати, потертое изголовье которой стало уже почти родным, гляжу в растрескавшуюся стенку, изредка проваливаюсь в сон, который тоже не приносит облегчения.

Чувство вины вкупе с потерей единственного человека, который меня по-настоящему знал, ощущается так опустошающе гулко, что, кажется, никогда не станет легче. Но больнее всего бьет пришедшая в одну из бессонных ночей мысль, столь же внезапная, сколь повергающая в шок: «Я могла бы в него влюбиться. Я просто не захотела».

Я прикрываю глаза, восстанавливая по крупицам его образ в голове. Острый взгляд, черные пряди, улыбку со вздёрнутым уголком губы, обнажающую левый клык, острый, словно у волчонка, и эта улыбка так отвратительно подходит под его характер, что становится смешно. До истерики. Расхохотаться бы во всю мощь легких, так, чтобы не вдохнуть, но вместо этого из горла вырывается только сухой кашель.

Я пытаюсь встать, но в глазах темнеет от слабости, а хрипы отдают в горле удушьем.

Хватит! Если я продолжу захлебываться в одиночестве, заперевшись в комнате, у меня точно съедет крыша.

Ник считал, что у нас все получится. И если он все тот же упрямый идиот, каким был, наверное, и тысячу жизней до этого, он не сдастся. А раз так, значит, и я должна верить. Если не в себя, то в него.

Я цепляюсь за надежду, что когда-нибудь мы обязательно встретимся. Стараюсь до этой мысли дотянуться, ухватиться за неё, как за спасательный круг в открытом море. Кое-как поднявшись, ковыляю в ванную и впервые за много дней встречаюсь со своим отражением.

— Ох, Господи, — глядя на спутанные волосы и тени под глазами, произношу я. — Как думаешь, если крепко зажмуриться, это чудовище исчезнет?

Но чудовище по-прежнему глядит на меня с укором.

Перехватив волосы, я стряхиваю с себя одежду и запихиваю ее в стиральную машину.

— Тебе еще везет, что за веснушками не видно красных пятен, — говорю я, натягивая чистые штаны и свитер, что принадлежал Нику. Запаха на нем уже не осталось, зато он ловко имитирует атмосферу его присутствия. — А если волосы сами по себе сбиваются каждое утро в колтун, то и это гнездо никто не заметит, — добавляю я, доставая расческу.

Спустившись по лестнице, я сворачиваю за угол, где мое тусклое отражение, уже не столь пугающее, ловит зеркало на стене и, услышав родные голоса, останавливаюсь.

— Часть файлов защищена паролем, значит, внутри содержится важная информация. Если Ник отметил их, значит он точно об этом знал, — говорит Шон. Из коридора я могу разглядеть только его напряженную спину, склонившуюся над компьютером.

— Как думаешь, что там? — отзывается Арт.

— Если то, что происходит в Кораксе, не согласовывается с правительственной политикой, то, может, какие-то опыты, которые кажутся настолько дикими и неприемлемыми с точки зрения морали, что произвели бы общественный резонанс? Подтверждения незаконной деятельности?

— По-моему, даже той информации, что имеется на диске, уже достаточно, чтобы Максфилда разоблачить.

— Это не доказательства, Арт, ты же понимаешь.

— Вот же черт, — Арт плюхается с ногами в старое кресло и, судя по звуку, принимается бросать в стену резиновый мяч, как будто ничего не произошло, чем ещё сильнее выводит из себя. — Так, значит, нам надо теперь искать ту самую Рэйвен?

— Думаю, да. Скорее всего, у них был договор: её свобода в обмен на пароль от файлов Третьей лаборатории. Такая, как она, ни за что не выдаст все козыри, не имея гарантий, что Ник не будет блефовать.

— Такая, как она? — удивленно переспрашивает Арт.

— Не важно, — отмахивается Шон и тут же переводит тему: — Скорее всего, именно ее и пытался бы вытащить Ник, будь он здесь.

— Да. Жаль, он не здесь.

Я глубоко вдыхаю, сдерживая слезы, потому что знаю: стоит начать плакать, уже не смогу остановиться и, вместо того, чтобы дать волю чувствам, накидываю объёмную вязаную кофту и впервые за три дня выхожу на улицу.

Двухэтажный бревенчатый дом стоит практически у самого края мира. Дальше только кубометры воды, разбивающиеся об острые белоснежные скалы. Здесь много северного ветра, пронизывающего влажного воздуха, но даже он не спасает. Все меня здесь душит. Стены давят, гнетет оглушающее одиночество и болезненная пустота, но больше всего — мысли.

Если бы Ник остался…

Если бы прочитал все то, что сам написал…

Как бы он хотел, чтобы я поступила?

Хочется закричать, что он меня переоценил. Швырнуть эти слова ему в лицо, но мой голос сейчас не громче скрипа. Я плотнее запахиваю кофту, потому что холод впивается в кожу, проникая в самые кости, — хотя, кажется, что погода к этому отношения не имеет, — и поеживаюсь.