Воспоминания о М. П. Арцыбашеве - Е. Агафонов

Е. Агафонов

Воспоминания о М. П. Арцыбашеве

Михаилом Петровичем Арцыбашевым меня связывала долголетняя дружба; юношами мы вышли на одну дорогу — начали со школьной скамьи Харьковской Школы Рисования и Живописи; потом разошлись: я и до сих пор иду все той же дорогой, а он свернул на другую, соседнюю, но живописи не бросал никогда.

В течение тридцати лет мы встречались иногда часто (Петербург), иногда годами не видались, но всегда, припоминаю, свидания наши были радостны общими воспоминаниями о родных местах.

Знаю я его хорошо по его провинциальной жизни: Михаил Петрович страшно любил Ахтырку и ежегодно приезжал к лету домой; впрочем, оговорюсь — самый город он не любил, а тянуло его к Ахтырскому монастырю, у которого так широко разливается Ворскла, и его окрестностям вверх по течению к хутору Доброславовка.

Я всегда любил Ахтырку и искренне радовался, приезжая в нее: «зеленая Ахтырка», как любовно прозвали ее свои же горожане, действительно изобилованное массой зелени, хотя Ворскла течет мимо, но в городе есть ее заливы, окруженные старыми ветлами, камышами и зелеными берегами; но помимо этого весь город в садах: нет такого домохозяйства, где бы не было древнего вишневого, яблочного или сливного сада; бывал я в Ахтырке и ранней-ранней весной, когда только прилетали грачи; тогда весь город был полон птичьего гама и крика — гнезда вились не только в садах, но и в городском парке и бульварах. Хутор Доброславовка занимал в жизни Михаила Петровича большое место: там написано большинство его капитальных вещей; тишина и безлюдье хутора много способствовали его работе; соседняя, излюбленная дачниками, местность — Ахтырский монастырь — отмечалась дачным шумом; гористая местность, хорошее купанье, монастырские гостиницы, приспособленные к спокойной жизни, — все это привлекало много публики; «разноцветные барышни» и студенты встречались повсюду, — в заливах реки на лодках, на зеленых лужках, в лесу.

Далее вверх по течению Ворскла становилась все уже и неслась по лугу в стремительном течении, окруженная наклонившимися деревьями; в самой Доброславовке была плотина с мельницей, старой украинской мельницей, с громадными черными колесами, медленно крутящимися среди адского шума и гор пены; под самыми колесами ее сидя на прыгающей по клокочущей волне лодке, привязанной к мельнице, часто сиживал Михаил Петрович в своей черной рубашке и усердно писал этюды; чем кончались эти этюды, что можно было сделать, сидя так близко к колесам, будучи окруженным водяной пеной и брызгами, мне так и не удалось ни разу увидеть; мне был только понятен и близок к сердцу самый процесс времяпрепровождения; в данном случае Михаил Петрович был похож на охотника, для которого вся прелесть охоты — бродить по болотам, а не приносить домой дичь.

Мне кажется, что я могу с большой достоверностью утверждать, что хутор Доброславовка, с его первобытной здоровой жизнью, с его зелеными лугами, пахучими болотными цветами, где два дня в неделю, субботу и воскресенье, никто ничего не делал, а с утра ходили разряженные в чудесные костюмы, в красных чоботах с подковками, с венками на голове, где кружит головы запах травы, воды, цветов, — это именно то место, а никакое другое, откуда вышли Михайлов, Санин, где древний, вечный юный бог Пан царствовал радостно, язычески; это то место, которых в наш век сохранилось так мало, может были только еще на островах Таити, Бора-Бора…

Было это приблизительно в 1897-98 годах, когда я в первый раз услыхал о Михаиле Петровиче, учеником Школы Рисования я гостил в Ахтырке, у своего брата, который только что женился на здешней помещице; был шумный веселый обед, на котором был и здешний исправник; во время обеда его вызвал пришедший городовой; исправник извинился каким-то важным происшествием в городе, где он должен был быть, и обещал приехать, как только освободится. Что могло случиться в таком тихом, спокойном городе? Мы с нетерпением ждали возвращения исправника; наконец, часа через два-три он вернулся. Оказалось, покушение на самоубийство; стрелялся молодой человек Арцыбашев; по тем немногим словам исправника, оставшимся у меня в памяти, покушение произошло на почве тяжелой семейной драмы, положение стрелявшегося тяжелое, почти безнадежное, в рану вошло и белье, опасаются заражения крови.

Однако он выжил…

Той же осенью начались занятия в Школе Рисования; приблизительно в октябре-ноябре к нам поступил новый ученик, наружности оригинальной длинные черные волосы, черная борода, мертвенно-зеленый цвет лица, худой и сутулый, в черной русской косоворотке; ходящий мертвец — Арцыбашева спасли с большим трудом; с тех пор он всю жизнь болел, часто посылали его на юг, а его всегда тянуло в Доброславовку — милую, но сырую и малярийную.

Работы его в Школе Рисования были сделаны добросовестно; они скорее были нарисованы краской, чем написаны; но у него был правильный взгляд на студийную работу: работать долго и упорно, пока это не становилось похожим; совсем как Сезанн: «realiser — taut est la».

Пробыл он в школе зиму, был довольно одинок, не любил разговаривать отчасти этому мешала его глухота; первый его рассказ написав как раз в это время в газете, о которой вспомнить стыдно («Юный Край»), как, кажется, выразился он в своей автобиографий: в рассказе он описал самоубийство, и ощущения стрелявшегося были написаны жутко, с мельчайшими подробностями; рассказ имел успех, и он уехал в Петербург.

Здесь первые три года он писал художественно-критические статьи в трех газетах, зарабатывал по триста рублей в месяц, был полон надежд, много работал; я был в то время учеником Академии Художеств; пришел он и на нашу отчетную выставку в ярко-красной косоворотке, что в те времена было ново и смело; с ним была и его жена, высокая черная дама со стрижеными волосами, которая больше молчала и, как казалось, наблюдала все время мужа.

Мы обошли выставку, причем его критика картин и этюдов была, насколько помнится, оригинальна и интересна; обороты его фраз были отчеканены, как у человека, который специально работал над этим.

В Петербурге мы шли разными путями, видались изредка; в памяти моей одна встреча; дело было на масленице; один из моих знакомых, худ Плошинский, земляк мой, прислал мне приглашение прийти к нему на настоящие малороссийские вареники; будут все земляки и Арцыбашев; последнего было достаточно, чтобы я немедленно пустился в путь.

Как и водится, вареники были простым предлогом собраться шумною семьей; земляки оказались и из Петербургской и Новгородской губерний; самому старшему из нас было ли 22 года; студенческие тужурки всех учебных заведений; Арцыбашев был в приподнятом настроении; изо всех присутствующих, может быть, только хозяин да я были ему знакомы; конечно, достаточно было иметь всем за плечами по 20 лет, чтобы через полчаса говорить друг другу «ты», орать хором песни, изливаться в интимных откровениях; все происшедшее в ту веселую петербургскую ночь было полно самых неожиданных приключений, вплоть до чуда, я с Арцыбашевым не могли наговориться весь вечер, то есть он держал меня крепко за пуговицы, а я его за борт пиджака и, качаясь и размахивая свободными руками, кричали друг другу разные приятные вещи: