Совершеннолетние дети - Ирина Вильде

— Учитель. — Дарку удивил этот вопрос: директор знал то, о чем спрашивал.

— А мама тоже учительница?

— Да, но мама не преподает.

— Вот вам, — искренне сетовал директор. — Народный учитель с маленькой зарплатой тянется изо всех сил, чтобы держать дочку в гимназии, а эта дочка в благодарность за все труды одаривает родителей двойкой. Есть чему порадоваться! Но самое печальное то, что вы, наверно, не рассказали родителям, что сами хотели получить такую отметку. Я лично пересмотрел ваши контрольные работы по румынскому языку. Там есть, правда, одно «неудовлетворительно», однако можно было устно хорошо ответить и заработать «посредственно». Но если ученица дерзко заявляет перед всем классом, что по румынскому может иметь двойку, то здесь уже и сам господь бог не поможет. И меня интересует еще одно: я посмотрел ваши оценки по другим предметам и вижу: вы, Попович, умная, способная девочка. Любопытно, кто внушил вам, что румынский язык не нужен, что по нему можно иметь даже двойку? Вы ведь сами понимаете, что мы живем в Румынии, что мы королевские подданные и румынский язык должен быть самым важным предметом в наших школах. Итак, кто натолкнул вас на этот ложный взгляд? Прошу не бояться… Я не сделаю из этого никаких выводов. Я только хочу знать, кто этот умник.

Дарка в каком-то хаосе чувств.

«При чем здесь румынский язык? — думает она. — Если бы нас учил Локуица, я бы наверняка любила этот язык… Почему он не говорит директору, что заставляет нас шпарить наизусть целые поэмы этого Тудоряну?»

— Ученица не может сразу вспомнить. Это ничего.

Директор оглядывается на Мигалаке, тот сразу понимает, что он здесь лишний, и снова прячется в смежной комнате. Еще и дверь закрывает за собой.

— Садитесь, пожалуйста! — говорит директор так учтиво, что Дарка сразу понимает: бедный директор! Он тоже при этом Мигалаке боится заговорить со своей ученицей чуть теплее. — Прошу садиться, — повторяет он.

Даже как-то неловко садиться перед ним, как перед равным.

Теперь директор забывает, что Дарка только ученица, к тому же еще и провинившаяся, а он директор. Он только помнит, что они оба украинцы и разговаривают без свидетелей. С этого он и начинает.

— А что вам обещали родители за хороший табель? — отечески спрашивает он.

Мягким, ласковым тоном этот добрый человек раскрывает перед Даркой всю глубину ее вины перед родителями. Как она осмелилась принять подарки за хороший табель, если знала, что у нее будет двойка?

Ее напряженные нервы больше не выдерживают, она счастлива, что нашла человека, которому можно доверить свою сердечную боль, и Дарка, плача, признается полушепотом:

— Господин директор! Папа не знает, что у меня двойка… Они мне столько подарков накупили, что я не могла причинить им такую боль и признаться… К тому же, господин директор, я и в самом деле не виновата, что у меня двойка…

— Да?! — Директор так резко повернулся, что под ним заскрипел стул. — Значит, вы не сказали родителям, чтобы не причинять им неприятностей? Да? Вы так заботитесь о родителях? А может быть, вы боитесь наказания? — Он хочет все, все знать, этот отец — не директор.

И Дарка признается во всем:

— Меня дома никогда не наказывают. Возможно, даже не отругали бы… Только маме было бы очень больно… и папе…

Директору становится жаль Даркину маму:

— Гм… Может, мы исправим беду? Я мог бы как-нибудь уговорить господина учителя, чтобы он простил вам недостойное поведение в классе. Гм… а по самому предмету… по румынскому устному вы хорошо подготовлены?

— Я… все… каждый абзац, каждый стишок знаю! — обрадовалась Дарка.

Она уже свыклась с мыслью (как всегда привыкает человек ко всякому затянувшемуся несчастью), что этот табель последний в ее жизни. Но тем упорнее проявляется свойственное Даркиному характеру желание: последний табель, должен быть чистым. Никто, возможно, и не спросит ее об отметках в полугодовом табеле, Дарка понимает это. И все-таки он должен быть без единой двойки. Мучительный страх, страх перед мамиными упреками, что Дарка, мамина дочка, соврала маме, жжет Дарку раскаленным железом.

Дарка знает и то (господи, чего только мы не знаем в этом возрасте!), что многие дети лгут своим родителям. Дарка могла бы вспомнить немало случаев из своей жизни, когда надо было… немного иначе обрисовать то или другое событие, чем оно происходило в самом деле. Но бывают такие минуты в жизни людей, когда сердце сливается с сердцем, как капли воды со своими сестрами. В одну из таких Минут Дарка поклялась говорить маме только правду. Никогда, никогда не лгать. И поэтому Дарка пуще смерти боится услышать от мамы: «Ты же знала о двойке и не сказала мне? Ты обманула меня?»

Никогда не поймет она, что эта ложь, эти муки, испытанные Даркой, — все было для того, чтобы не волновать маму. Даркино сердце не знает дешевых жертв. Не знает половинчатости в увлечениях, сдержанности в преданности. Она хочет бросить на жертвенный алтарь дела такой же щедрый дар, как и отец! Какой дешевой ценой был бы табель с двойкой! Разве не имел бы права первый встречный упрекнуть ее, что она только потому согласилась пойти на этот сговор, чтобы с честью избавиться от своих двоек? Дарка Попович должна обрести право — хотя бы пришлось вырывать его зубами! — ответить всем тем, кто будет спрашивать ее, почему она не ходит в гимназию: «Смотрите! Вот мой последний табель! Он безупречен. Я могла бы с ним перейти в следующий класс… но я жертвовала им и собой во имя дела».

Директор, казалось, придумал что-то.

— Гм… Пожалуй, можно будет еще кое-что сделать. Но ученица должна вспомнить и сказать, конечно, только мне… кто наговорил ученице, что Буковина лишь временно оккупирована королевским правительством… Что украинские патриоты не должны изучать стихи Тудоряну… Что на Буковине будут изменения… Вы не помните, кто так говорил? Где вы слышали что-нибудь похожее? Это могло быть и не в гимназии, могло быть за ее стенами…

Дарка опускает голову: шутник этот директор! Да ведь это же папа говорил! И. разве только папа? Странно, в самом деле странно и даже подозрительно… И Дарке моментально становится ясно, что теперь она ничего не должна «помнить».

— Я где-то слышала то, о чем вы говорите, но не могу вспомнить. Никак не могу… Думаю, и не смогу…

Может быть, наконец прекратится этот допрос? Чего хочет от нее директор? Из благосклонности к Дарке лишить ее отца места?

Директор молчит, и Дарка поднимается с кресла. Выскочить бы из этого кабинета, чтобы только пыль поднялась.

Но он снова усаживает ее:

— Вы можете не спешить на этот урок.

Кто-то стучит в дверь. Это сторож.

— Ореховская из пятого может идти на урок или прикажете ей ждать?

— Пусть подождет!

Наталка! Хоть бы одним словечком перекинуться с ней, хотя бы через стекло увидеть выражение ее лица!

Директор берет Дарку за подбородок. Кто-то, казалось, шепчет ей на ухо: «Смотри же, смотри!»

— А вы, Попович, случайно не слышали о том, что ученики украинской гимназии не должны участвовать в концерте в честь министра? Не было разговоров об этом в гимназии?

Как-то еще в детстве Дарка упала с яблони. Теперь она явственно пережила то же ощущение: перед глазами забегали чёрно-желтые пятна, вся кровь от рук и лица отхлынула к ногам. Ее обдало холодом. В то же мгновение директор как на крючок подцепил Даркино смятение:

— Я вижу, что и вы слышали об этом! Не правда ли, какое ребячество! Господина министра интересует состояние школ и то, как учатся, а не музыка… Ха-ха! Разве это не смешно? Не петь в хоре! Тоже Мне, артисты! Им кажется, будто господин министр заметит, что их группа не поет! Любопытно, кто придумал такую глупость? Но мне во всей этой затее чудится что-то другое… Мне кажется, что мальчики говорят одно, а на концерте сделают другое. Может быть, они хотели подбить на этот неразумный шаг девочек нашей гимназии, поставить их в смешное положение перед господином министром! Пусть думает, что в украинской гимназии нет ни одной музыкальной девочки! Хо-хо! Ведь мальчики прибегают ко всяким хитростям, только бы досадить девочкам! Я сам когда-то тоже был учеником! Как… как фамилия этого ученика, Попович, ну, того, который подбивал на это? Кто-то уже говорил мне… Я уже знал фамилию этого махера[31], но она как-то вылетела у меня из головы…

Дарка уже и не знает, сама ли она сидит в кресле, или стоит возле кого-то, ужасно измученного страхом, и страдает оттого, что не может ему помочь. Она чувствует только, как что-то теплое бежит между лопаток. Собирает остатки воли, которую еще не парализовал страх, и приказывает себе:

«Орест… Орест… Не скажу… не скажу…»

— Так скажите вы фамилию этого скандалиста? — допытывается директор даже вроде бы и не очень серьезно.

— Я не знаю… я… — начала она так неловко, что сразу почувствовала: выдала себя.