Обретая себя - Екатерина Котова

— А подруга твоя права. — отметил Фрейгъерд, и они чокнулись низкими широкими стаканами, в которых лед давным-давно растаял, а яркий крепкий виски превратился в разбавленную водой бурду. И мало им этого, так друг подрядился все это дело обновить.

— Она не говорила обо мне? — внезапно спросил адариец, будто меня здесь не было, а северянин был мне сват, брат и друг в одном лице.

— С чего бы? — усмехнулся Фрейгъерд, сразу смекнув, о ком говорит южанин, и заел питие тонкой нарезкой местной бледно-розовой колбасы.

Джаред покатал в руке бокал. Разлил еще, (куда уж больше?) добавил льда из зачарованного жутко дорогого ларца с вживленными кристаллами холода и зачем-то пояснил: (кто его за язык тянул?!)

— Мы с ней поссорились.

Рейдар внимательно посмотрел на реально пьяного в стельку адарийца, который, судя по всему, дал себе волю «расслабиться» от обязанностей, которые на него навалились после окончания Даркмурта. Собственно, как он и хотел.

— Она была такая… — заговорил обо мне друг, словно я почила, сделал жест руками, рисуя контур, точно так было все понятно и продолжил, — В общем, я не смог устоять.

Что ты несешь?! Нахмурилась я на его слова. А у Фрейгъерда посерьезнел взгляд, и я поняла, что он не был таким пьяным, каким хотел показаться. И каким бы равнодушным он ко мне ни был, но говорить о том времени ему было явно не приятно.

— Но… отказала мне. — зачем-то выветривался правдой адариец. Стихии, закройте эту форточку! У меня даже кровь к щекам прилила. Разве собаки умеют краснеть?

— Что ты сделал? — вкрадчиво спросил Рейдар, выделяя каждое слово.

Джар потер красные глаза от алкоголя:

— Я? — он махнул рукой и качнулся в кресле, словно не понял, о чем идет речь, а затем сказал то, о чем я хотела забыть. Это была ошибка. — Дал волю чувствам. — друг усмехнулся и глухо как-то горько рассмеялся: — Как дурак, представляешь? Признался ей. Поцеловал.

Рейдар не смотрел на меня, но я чувствовала, что он все прекрасно осознает, а вот адариец забыл, что его подруга стала собакой.

— Ты разбил ее тогда! — вдруг нырнул в свои воспоминания адариец. — Я думал, она сломается после того случая.

— Какого? — тихо спросил северянин, и я уже подумывала, что лучше мне бы этого не слышать, но за каким-то лесом осталась.

— Никогда не видел ее такой. Тогда на Зимнем балу она напилась в такой хлам, что в пору Ночного Странника увидеть. Думал так и было. Бормотала что-то странное, ее корежило. Не знаю, от алкоголя ли. Но думаю, это все же была магия. — тут я навострила ушки, ведь правды друг так и не узнал, да и не могла я ему тогда рассказать. А после мы разошлись, Далл инсценировал мою смерть, а потом Коэн должен был рассказать ему правду. Наверное.

— Когда я был в Дэрнии пару лет назад с поручением в консульстве, на приеме профессор зачем-то завел светскую беседу.

— Какой профессор? — перебил адарийца Рейдар и нахмурился.

— Далл. Профессор Далл. — заморгал южанин, сбитый с мысли. — Так вот, я все не мог взять в толк, зачем ему это. Он нес какой-то бред про знаменитые иллюзии в истории Дэрнии. А потом, точно невзначай сказал мне: «Она жива». И распрощался. Я думал, что ослышался. Но когда я догнал его, он сделал вид, что ничего не говорил, но его улыбка навела меня на мысли. И теперь записка от Ливаны. Поразительно. — выдохнул он, а затем выпалил: — Честно говоря, я зол на нее. И не понимаю. Зато теперь понимаю, что она всегда была загадкой для меня. Хотя в те годы мне казалось, что я мог прочесть ее и угадать желания. И я, честно говоря … до сих пор… не могу забыть. Ее. Хотя прошло… сколько? — он качнулся, махнув рукой, этим самым жестом говоря, что «да и не важно».

Молчание, обрушившееся на наши головы, было резким, пронзительным, пробирающим лично меня в самую глубь. Я чувствовала себя вероломной расхитительницей мужских чувств и в прямом смысле была не в своей шкуре. Затем адариец вылил остаток алкоголя в изящную кадку с белой орхидеей, что стояла ярким пятном рядом с изумрудным креслом на резных ножках.

Я почувствовала, как правда каплями стала стекать по морде, точно он выплеснул мне ее в лицо. Пошатываясь, друг нестрогой походкой пошел в сторону покоев, а может клозета. Спиртного в нем было явно больше, чем еды.

В тишине раздавалось мирное посапывание гольда, и я сидела, замерев от только что случившейся исповеди друга. Жуткие часы неимоверно знаменитого на всю Россарию мастера отбивали ненавистный ритм, утекающего сквозь пальцы времени. Столько лет прошло.

— Ты все также коварно рвешь на части мужские сердца. — разрезал условную тишину Рейдар и, отсалютировав мне бокалом, осушил его. Громкий звук стакана, которым северянин бахнул о столешницу кофейного столика, разбудил гольда, а я невольно вздрогнула. Лис резко принял вертикальное положение, точно кто-то прокричал: «Рота подъем!» А затем, ощутив краем сознания, что не на войне, повернулся на другой бок и благополучно провалился в дрему дальше.

Фрейгъерд, как и Толлгарт, направился в отведенные ему покои, оставив привкус алкогольной горечи переживаний прошлого. Вот только я не пила ни грамму, когда-то семь лет назад дав себе зарок, что таким способом решать проблемы больше не стану. Все равно, не поможет. Лишь создаст иллюзию забытья. А потом боль вернется откатом в троекратном размере, усугубляя старую рану, которую, точно анастезируя, залили спиртным. Но не будешь же ты лить на нее вечно. Нужно время, чтобы она зажила, заросла. Потом останется рубец. Но иногда даже зажившие раны болят до зубового скрежета пронзительнее свежих. Самое интересное, что в момент атаки от шока, ты даже не сильно осознаешь глубину нанесенного ранения. Вот такой парадокс.

Цокая коготками, я прошла мраморный темный коридор, с кривыми тенями, что бросали предметы, освещенные бледным ликом южной луны. Покои встретили темнотой и тишиной. Я посмотрела на свое тело со стороны и мне вдруг стало не только горько, но и страшно, что навсегда останусь в теле собаки. Я больше никогда не посмеюсь с Ливаной о глупостях, не смогу колдовать и создавать чудеса артефакторики, на которые у меня так и не хватило времени, не закажу кофе в уютных кондитерских, не скажу Фрейгъерду, какой он мут и женоненавистник и еще много чего не сделаю, что доступно человеку.

Я улеглась рядом со своим телом, перечисляя все то,