Тени у порога - Дмитрий Поляшенко

— Говори сразу, — сказал стеллармен. Взгляд его, направленный на Лядова, стал пристальней.

Лицо Лядова расслабилось. Он, скучая, пробежал взглядом вдаль по пляжу.

— Так бывает во сне. Утром вспоминаешь сон и удивляешься — ведь он уже не раз снился. Этакое дежавю сна. Ты думаешь, думаешь целый день... Не может сон повторяться с такой точностью, что-то здесь не так. Сейчас я понимаю: где-то перехлестывается петля, и этой ночью ты снова видел именно тот единственный сон — просто ты вернулся в прошлое, в свой спящий мозг, как в кинотеатр.

— Ты не станешь стелларменом, — сказал Ангрем. — Но ты говоришь интересные вещи.

— Да, — серьезно сказал Лядов, — я не хочу быть стелларменом.

— Почему? — тут же спросил Вадковский.

— Я еще не вычерпал себя.

— Ты возвращаешься во сне в прошлое? И что ты видишь? — не унимался Вадковский.

— В прошлое? — Лядов задумчиво покачал головой. — Нет. Не я, а что-то возвращается в прошлое, и я оказываюсь на его пути.

Всплеск удивления стеллармена был ощутим физически:

— Твои слова стоят целой экспедиции на Камею!

— Чье это прошлое? Куда именно возвращается это что-то? — спросил Вадковский.

Стеллармен бросил на Романа благосклонный взгляд.

— Не знаю, — сказал Лядов. — Оно тоже интересуется XX веком, но как-то странно, словно походя.

— Говори, говори, — прошелестел стеллармен.

— Оно мне непонятно. Двумя пальцами держу на весу скалу... Над пустыней разносится звук прибоя... Я много передумал на эту тему. Наверное, мне осталось сложить два и два, чтобы понять, но я не могу. Это несочетаемые вещи.

Лядов порывисто вздохнул и кулем уселся на песок, заморгал:

— Уф... Все. Что-то я устал.

Вадковский пристроился рядом, обнял Лядова за плечи. Тот зачерпывал и бессмысленно просеивал сквозь пальцы песок.

— Слава, что такое кинотеатр?

Лядов недоверчиво покосился:

— Тебе стыдно не знать. Забыл, что ли?

— Э-э... — протянул Вадковский. Он и вправду забыл.

Лядов обнял колени, сжался в комок.

— Рома, это не глаз видит. Вообще все — метафора. Тень события. Какой формы могла быть тень события у первого космического полета, например? Не в форме же ракетоносителя. Все наши слова — это какие-то тени, не имеющие смысла. И я вижу тени. Пытаюсь тенями объяснить тени. Нет мне никакого дела до XX века. Он лишь понятная мне тень чего-то необъяснимого.

— Как одно из важнейших столетий нашей цивилизации может быть лишь тенью? — изумился Вадковский.

— Ты не понимаешь, — сказал Лядов. — Я тоже. Это не что больше нас.

— Откуда тянуться тени?

Лядов застыл.

— Из...

— Космоса? — подсказал Вадковский.

Лядов молчал, замерев.

— Из будущего? — предложил Вадковский. — Впрочем, про будущее ты говорил. Тогда, может быть, из прошлого? Из скрытых миров? Из мира идей?

— Мне не хватает слов, — угрюмо произнес Лядов. — Наверное, тут нужно шестое-седьмое чувство и язык звездных людей.

Вадковский обернулся:

— Ангрем, что все это значит? Я чувствую, что система в Славкиных словах есть.

Стеллармен промолчал и, прищурясь, посмотрел вдаль.

— Ясно, — пробормотал Вадковский. — Попробуем сами.

— Это наше будущее, — медленно сказал Лядов. Фразы он строил неуверенно, как мозаику из выцветших кусочков. — Но это уже настоящее. Но не наше... Не могу, голова болит. Ангрем, можно здесь искупаться?

— Нет, ребята. Уходим. — Стеллармен оторвал взгляд от горизонта.

Вадковский обернулся:

— Час еще не прошел.

Стеллармен снова посмотрел в темно-синюю даль.

Вадковский и Лядов поднялись, всматриваясь в ту же сторону. Сзади приблизился Трайнис. Светясь изнутри розовым, в его руке плыла коническая спираль огромной раковины.

— Смотрите, что я нашел. Наверняка морские звери тоже спят где-нибудь в тихих заводях.

Никто, кроме Вадковского, не обернулся.

На поверхности океана больше не было ни одной волны. Ровное темно-синее зеркало. Чего-то не хватало. Исчезли шипение и плеск прибоя. Стало тихо, как в лесной глуши. У природы вдруг кончился завод — и все замерло. Неподвижный воздух над песком начал быстро накаляться. На горизонте темнела тонкая полоска. Настолько тонкая, что неясно было отмель это или дальний берег, или поле дрейфующих водорослей.

— Пятьдесят метров в высоту, — сказал Ангрем, отвернувшись от океана. — Девятьсот километров в час. Шестьдесят миллионов тонн воды. Ты это видел?

— Нет, — равнодушно сказал Лядов. — Оно больше. И дальше, гораздо дальше.

Пляж уже дрожал в мареве. Под одеждой побежали капли пота. Сквозь подошвы жгло. Ребята переглянулись с откровенным страхом.

— Быстро на корабль, — сказал Ангрем.

Они медленно побежали сквозь горячий вязкий воздух по горячему, очень вязкому песку. Показалось, над головой зажглось десяток лишних солнц — слепящие блики отовсюду ударили по глазам. Трайнис, не глядя, отбросил розовую раковину в сторону. Та исчезла без звука падения, словно растворилась в воздухе. Ватная тишина падала с неба.

— Не оглядывайся, — сказал Лядов, дергая Вадковского за рукав.

— А здесь весело! — серьезно воскликнул Вадковский, с трудом выдергивая глубоко провалившуюся ступню. Потеряв одну туфлю, он последним прыгнул на круглую платформу лифта. Упав на четвереньки, оглянулся на океан. Темная полоска стала выше, и уже напоминала далекую стену. Верх стены был неровным и белым.

Площадка рванулась вверх так быстро, что в конце всех подбросило на полметра. Пол сомкнулся. Тут же их разбросало ментальным ударом вернувшегося в свое естественное состояние стеллармена.

Ангрем стремительно пересек зал и улегся на свое место.

Экран на потолке погас. Последней картинкой на нем была быстро удаляющаяся, нестерпимо сверкающая полоса пляжа и широкий черный язык с каймой белой пены, влетающий в голубую бухту.

Экипаж «Артемиды» с трудом добрался до своих мест, и все попадали в полузабытьи. Ментальная активность стеллармена превзошла порог переносимости обычного человека.

— Отдохнули? Я приготовил поесть. Надеюсь, понравится, — сказал стеллармен.

Все открыли глаза. Самочувствие было нормальным, голова свежей. Последствий немилосердных атак на мозг не осталось. Спать не хотелось.

Стеллармен снова обосновался на самом дальнем лежаке и легкомысленно, словно виньетку в девичий альбом сочинял, смотрел над собой. Не похож он был на человека, которому доверили сложную и опасную экспедицию. Даже на туриста он не был похож. Лежать бы ему на зеленом пригорке с травинкой в зубах и считать облака.

С потолка лился яркий густо-синий свет, с одного края уходящий в глубокое — в черноту — индиго.