Психоисторический кризис - Дональд Кингсбери

Эрон нахмурился.

— Он не может читать с моих пальцев, потому что подключен к приложениям не так, как я. И он не может видеть моими глазами, какой бы шрифт я ни выбрал.

— Ах да, коды! — усмехнулась она. — Понятно. Мамочка всегда говорила — будь проще! Отец знает двоичный хельмарский код для расширенного галактического алфавита.

— Расширенного?

— Ага. Мы совершенствуем все. Это профессиональная болезнь. Теперь слушай! Дух отца может Читать твои мысли, но твой персональный код их запутывает. Поэтому мы используем закодированный сигнал, но промодулируем его. Вот преобразователи — подключим их к твоему черепу. — Она показала пригоршню круглых плат, отодранных от психозонда. — Простенько и со вкусом!

Эрон побледнел.

— Но это приведет к ошибкам в мышлении. И, возможно, к серьезным. Не могу же я вести серьезный разговор, отвлекаясь, скажем, на запах цвета?

— Ничего, выживешь! — Она наклонила голову и оценивающе поглядела на него. — Если нет, я всегда найду другого раба. Ты меня слушай, я знаю, что делаю! Я когда-то этим баловалась — в смысле, с приятелями в школе. Покруче таблеток. Но мамочка нас застала, и пришлось прекратить. Не бойся! Нейронные сети очень устойчивы к ошибкам. Ты мне кажешься достаточно устойчивым.

— А почему бы нам не прицепить их непосредственно к паму? — с робкой надеждой спросил Эрон.

— И разрушить его защиту? Ты что, хочешь убить папочку? Ладно, прощаю. Всем известно, как ваши психоисторики разбираются в технике!

Когда все было готово, Эрон напечатал на клавиатуре послание на стандартном галактическом. Потом в его мозгу начали взрываться двоичные коды. Это было ужасно. Простое «привет» ощущалось как падение с самолета без парашюта. Послание повторялось снова и снова.

П-р-и-в-е-т. И-с-п-о-л-ь-з-у-й д-л-я о-т-в-е-т-а м-а-т-е-м-а-т-и-к-у. П-р-и-в-е-т…

Когда Эрон больше уже не мог терпеть эту пытку, он погасил все мысли и принялся слушать. Ничего. Отдохнув, снова передал текст и стал слушать. Опять передал. Он стучался в стену камеры своего пленника.

Ответ пришел, когда они с Петунией сели перекусить. В тексте вместо букв использовались символы из математических приложений.

К кому…

Эрон нетерпеливо набрал:

Э-р-о-н О-у-з-а.

Подавив возбуждение, он вновь вернулся к нулевому состоянию Зеноли.

Последовала пауза. Потом генератор символов начал писать поперек поля зрения Эрона радостным золотистым шрифтом:

Ваш доброжелатель рад, что его последний отчаянный поступок не пропал даром. Остаток Хиранимуса Скоджила к Вашим услугам — лишенный, увы, некоторых милых биологических черточек.. Интересно, что мятежный Эрон Оуза еще помнит из психоистории?

Так началось это примечательное общение между двумя разными половинками личностей.

LI

АДМИРАЛ НАНОСИТ УДАР

ГОД 14810-й

Изар Имакин: Требуют ли уравнения, чтобы контролирующая группа психоисториков оставалась скрытой вечно?

Смитос: Нет. План Основателя предусматривает, что установление Второй галактической империи произойдет в таком общественном климате, что человечество поймет, насколько выгодно правление ученых. К тому времени от невидимости можно будет отказаться при условии, что сами законы психоистории не будут раскрыты.

Имакин: Каков смысл этого условия?

Смитос: Законы носят статистический характер и потому теряют силу, когда действия отдельных людей не случайны. Если значительная группа людей будет знать принципы, по которым предсказывается их будущее, то это знание повлияет на их действия, которые тогда перестанут быть случайными.

Имакин: Как осуществить условие секретности законов?

Смитос: В Галактике, население которой приближается к ста квадрильонам, рождается не более ста человек на миллиард, чьи математические, эмоциональные и этические данные позволяют овладеть психоисторической наукой. Существует много моделей, в частности схемы су'Кле и Джордома, которые указывают способы привлечения всех этих талантов в ряды правящего класса.

Петуния сразу же отобрала у Эрона клавиатуру и принялась разговаривать с отцом. Однако очень скоро Эрон начал молить о пощаде: терпеть эти удары кувалдой по голове было невозможно. Кроме того, ему быстро стало ясно, что бедный Хиранимус так же дезориентирован из-за отсутствия органической части мозга, как был он сам из-за отсутствия пама. Поэтому первые беседы с призраком, хотя и содержали немного обычной болтовни о последних новостях, были в основном посвящены обмену совместимыми протоколами и налаживанию обычного общения. И призраку, и человеку было жизненно важно поскорее найти замену опасному прибору, придуманному Петунией. Кроме того, им надо было прийти к соглашению относительно совместного использования единого пространства персональной памяти, чтобы не стирать друг другу информацию. В целом, общение постепенно налаживалось, хотя шло оно пока на уровне языка, что во много раз медленнее, чем прямой обмен пам — мозг. Это напоминало ситуацию, когда безногий сидит верхом на безруком. Однако хоть и медленный, а прогресс все-таки был. Однажды, когда Эрон занимался на крыше гимнастикой, Хиранимус вдруг радостно вломился в его сознание.

— Я уверен, что вижу что-то слева!

Призрак слеп — он может воспринимать сигнал от органов чувств нового хозяина, но не может расшифровать его и перевести в образы, потому что использует другой код. Похоже на то, как человек, бывший слепым всю жизнь, вдруг прозревает — он видит, но не может сказать, что видит. Скоджил знал разницу между квадратом и треугольником, но не мог увидеть эту разницу.

— Слева от меня Империалист, — сказал Эрон, переводя речь в кодировку, о которой они условились. — Он стоит низко и слегка золотит край облаков.

Язык все еще был мостом — Эрону приходилось переводить в слова то, что видел призрак. Это был чрезвычайно медленный процесс, но не было никакого сомнения, что Скоджил со временем научится видеть глазами Эрона!

Иногда разговаривать оказывалось просто некогда — самой неотложной целью Эрона было разобраться в собственной диссертации. В конце концов, он ведь должен был прочитать объяснительную лекцию этим орелийцам, кто бы они ни были. С помощью нового пама он заново открывал для себя главный труд своей жизни. Эрон мало что помнил о том, как писал его. Впечатление было, что он неожиданно набрел на гениальный труд другого человека и тут же стал горячим сторонником его идей. Впрочем, стиль монографии казался теперь Эрону слегка консервативным. Он был очень благодарен Кону за то, что тот заставил ученика избавиться от неряшливости в изложении — теперь это помогало читать ему самому. Казалось, он неожиданно наткнулся на пачку старых рукописей со стихами и приятно удивился, что почерк вполне различим. Немало помогли и доброжелательно-иронические комментарии Скоджила, который к тому же немало поведал Эрону о событиях его юности и их совместных приключениях.